Брянские котлы, в которых оказались три армии русских, сначала порадовали его. Но русские не хотели сдаваться, а рвали в клочья заслоны, теряя технику и солдат, вырывались из окружения. Все командиры его дивизий с горечью докладывали о тяжёлых, непредсказуемых боях с окружёнными и больших потерях.
И теперь под Тулой он осознал, что потерял при окружении русских и время, и силы. Надо быстрей двигаться на Тулу. А его дивизии мало того что увязли в боях, а ещё русские прорвались и вышли к Белёву.
Маленький городишко Тула, который собрались защищать полк НКВД и рабочие, вооружённые, как смеялись в штабе, дедовскими двустволками времён Наполеона. Разве это преграда для быстрого Гейнца и его танкистов, несущих на своей броне эмблему его корпуса, белую букву «G»?!
Солдаты любили Гудериана, любили за то, что он в любой момент вдруг мог оказаться среди них и, улыбаясь, поговорить о каких-нибудь неважных мелочах, расспросить, как обстоят дела. Любили за то, что, поднявшись до командующего армией, он не отстранился от них, не оброс толстой кожей штабиста, для которого воюют не люди, а кружочки и квадратики. Он это знал и всякий раз, побывав среди них, возвращался к себе наполненный их энергией и задором.
О чём он сейчас думал – о том, что день, максимум два, и он помчится в сторону Москвы. Потом вдруг улыбнулся и, глядя на расстеленную на столе карту, пошутил:
– Тула – это только полустанок по дороге на Москву, проскочим же его с ходу.
Кто-то из стоявших напротив штабистов шутку подхватил:
– Вторая танковая группа прибывает на станцию Москва по расписанию. Ту-ту.
Но смех смехом, а его дивизии к концу октября – лишь жалкое подобие того, какими они были летом. Нужны люди, нужны танки, а лучше – свежие дивизии. И вопрос, где их взять. Сейчас всем тяжело. Все просят дивизий, дивизий.
Командующий группой «Центр» непреклонен, так и сказал ему:
– Дивизии, чтобы вам дать, у меня нет.
И сколько ни просил быстрый Гейнц, сколько ни убеждал, сколько ни вступался за него Паулюс, там, наверху, посчитали, что он в помощи не нуждается, а точнее, не захотели помочь.
Гудериана в высоких штабах не любили. Во-первых, за то, что он, нарушая субординацию, обращался напрямую к Гитлеру; во-вторых, считали его звание и назначение на высокую должность не по заслугам. А поэтому чем больше этот выскочка допустит промахов, тем быстрее его можно опустить с небес на землю. Пусть исполняет приказ фюрера, как сможет.
И Гудериан направил на Тулу семнадцатую танковую. Он полагал, что дивизии достаточно. Армии в Туле нет. Рабочие, милиция и охранный полк НКВД не в счёт. Эти не устоят. Как только загрохочет артиллерия и миномёты, сразу разбегутся, как тараканы по щелям.
Утром встал в хорошем настроении, позавтракал, постоял у окна. Тьма медленно уползала, но дождь, раздражая своей непрестанностью, стучал по стёклам, по жестяным отливам, угнетал. Сел за стол и стал ждать.
И, глядя на расстеленную карту и серые листы аэрофотосъёмки, почёсывая лоб, ждал, когда зазвонит телефон и Эбербах радостным голосом доложит:
– Мы в Туле. Город наш.
Он, сдерживая эмоции, скажет сухо:
– Поздравляю.
Потом положит трубку и, радостно потрясая кулаком, воскликнет:
– Случилось!
Прошёл час, спокойное ожидание сменилось взволнованностью. Ещё через час взволнованность переросла в тревогу. Смотрел то на расстеленную карту, то на телефон, встал, подошёл к окну, долго смотрел на непрекращающийся дождь, перевёл взгляд на телефон, сел за стол и, подперев руками голову, ждал, понимая, что уже ничего не сможет сделать, а сделают Гейнцы, Хельмуты, Ульрихи. Они сейчас добывают для него победу.
Телефон вздрогнул и задребезжал, и радостный голос произнёс:
– Мы в Ясной Поляне.
Телефон замолчал. Сердце радостно билось. Ещё одно усилие, и город падёт.
Нет, улицы русских захваченных городов не вызывали восхищения. И всякий раз, проходя по ним, возникало ощущение, что он вернулся в прошлое: булыжные мостовые, покосившиеся избушки и дореволюционные облупившиеся двухэтажные каменные дома. И, глядя на это, ему казалось, что в этой стране время остановилось.
Трудно было представить, что где-то за тысячи километров течёт нормальная жизнь. И там можно, весь вечер сидя в баре, потягивать из большой стеклянной кружки пиво и ни о чём не думать. Или поболтать об охоте, вспомнить про утренний туман в ожидании пролёта вальдшнепов.
Телефон выхватил из минутных приятных воспоминаний:
– Мы на Косой горе…
Посмотрел на карту, прикинул: до Тулы километра четыре. Одно небольшое усилие – и всё. Можно выдохнуть и думать, что дальше. В городе отдышаться, устроить небольшой банкет, выступить перед солдатами, чтобы они не забыли, кто ими командует и кто привёл их к победе, а после собраться с силами и двигаться дальше. И чем чёрт не шутит, может, если повезёт, капитуляцию русских и Рождество встретить в Москве. Наступит мир, он бросит всё к чёрту и уедет отдыхать на побережье Средиземноморья, пропитается морским воздухом и насладится солнцем, которое в эту страну заглядывает редко, зато дождей здесь в избытке.
День стал клониться к вечеру, а телефон молчал.
– Может, связь повреждена?
Поднял трубку. Связь работала. Посмотрел на карту и подумал: «Что ж им мешает?»
Телефон зазвонил, и он в радостном ожидании снял трубку.
И по голосу понял, что всё не так радужно, как планировалось. Голос Эбербаха был угрюмый:
– С ходу взять Тулу не получилось. Их зенитки доставили нам много хлопот. Слишком много потеряли. Если так будет продолжаться, все танки останутся под Тулой.
Последние слова Гудериану не понравились, но выказывать раздражение по телефону не стал, а только сухо сказал:
– Вечером приезжайте, обсудим план на завтра.
Больше ни говорить, ни слушать не хотелось. Да, неприятно, но что делать. Если бы все планы превращались в реальность. Но никто и никогда не скажет, как пройдёт бой. И даже самые скрупулезные, выверенные до малейшей детали планы наступления могут рухнуть от случайного снаряда или мины.
Ближе к полуночи командиры дивизий, собравшись у Гудериана, решили, что будут наступать с юга, где зениток пока не наблюдалось, а те, что стоят вдоль главной улицы, окажутся в стороне. Он с ними согласился, а они, недолго потоптавшись у двери, ушли.
Кабинет известного писателя был сумрачен. Принесли свечи. Вздрагивающее пламя освещало стены, и от этого стало уютней.
Лёгкий незамысловатый ужин, сигарета – и всё, день прошёл. Теперь спать. Утром слишком много забот, и надо хорошо отдохнуть, может, завтрашний день порадует хорошими вестями.
Ночь в старинном доме прошла спокойно.
Дождь пошёл раньше, чем наступило утро тридцатого октября, ещё один месяц – и зима. С Тулой надо решать, затягивать нельзя. Впереди ещё столько дел. Только телефон связывал его с внешним миром. Он сидел и ждал. Ждал, когда доложат о развитии наступления. Смотрел на часы – время шесть – и прикидывал: сейчас танкисты завтракают, после спокойно разогреют моторы, сядут и будут ждать команды: «Вперёд».
Двигатели возьмут высокую ноту, и танки, вздрогнув, словно очнувшись от ночного сна, поползут на линию наступления и будут ждать следующей команды. Чуть в стороне, притоптывая и не выпуская сигарет изо рта, стоит пехота, ждёт, когда танки поползут в сторону противника, и она будет спешить за ними.
Почти семь, едва рассвело. Теперь только ждать и ждать. Где-то далеко начинался бой. И что там происходило, он не знал и не мог знать.
Секундная стрелка на часах, вздрагивая, перескакивала с одного деления на другое. Дождь сыпался за окном сверху вниз. Закурил и, запрокинув голову, выпустил дым вверх и подумал: «Хорошо, что в доме нет клопов».
Сколько же они выпили из него крови, пока ночевал то в одном паршивом городишке, то в другом.
Но сейчас надо ждать. На войне всегда чего-то ждёшь: письма из дома, обеда, который где-то застрял, и приказа о наступлении, который никогда не опаздывает, или доклада, которого всё нет и нет.
Сколько мыслей пронеслось в голове. Но телефон молчал, и его молчание вызывало раздражение. Всё внутри него толкало его туда, где сейчас грохочет и с той и с другой стороны, но понимал, что командиры дивизий должны всё решить сами, а мелочная опека может только навредить.
Можно прикинуть, что делать завтра, но планы на завтра зависят от результатов сегодняшних событий, а их пока нет.
Первый звонок телефона заставил вздрогнуть. Поднял трубку, приложил к уху и услышал:
– Заняли пригородный посёлок, движемся дальше. Русские убегают.
– Это всё?
– Пока всё.
Положил трубку и подошёл к карте. Посёлок совсем рядом. Ещё одно усилие, и его солдаты ворвутся в город.
Ожидание двух слов затянулось. Хотелось поскорей услышать слова:
– Город наш.
Спокойно выслушать, почти небрежно положить трубку, ехидно улыбнуться, а потом с пренебрежением доложить фон Боку:
– Тула наша!
И услышать сухой небрежный ответ:
– Поздравляю.
И в Берлин доложить:
– Тула пала.
Но там, потирая руки, ждут наступления на Москву. Тула – это промежуток между Берлином и Москвой.
Время приближалось к обеду, а телефон молчал. Пальцы барабанили по расстеленной карте. Вдруг телефон вздрогнул и настойчиво задребезжал.
Поднял трубку и произнёс:
– Слушаю.
– Третья танковая рота достигла парка и стадиона.
– Это всё? – спросил он.
– Пока всё, – сказал голос на другом конце провода.
Гудериан думал, а голос ждал, когда ещё чего-нибудь спросят или положат трубку.
Положил трубку и стал смотреть на карту. Нет, вылезать на главную улицу не стоило. Но чем чёрт не шутит. Может, появись танки там, на главной улице, где их никто не ждёт, оборона русских рассыпалась бы, как карточный домик. Паника – надёжный союзник.
Гудериан оказался прав: один танк наделал шороху. Его заметили, и кто-то истошным голосом закричал:
– Немецкие танки прорвались! Немцы!
Другой крик всколыхнул всех:
– Немцы в городе!
Все заметались, забегали, ломая двери магазинов, растаскивая нужное и ненужное. Два конных милиционера не могли остановить эту вакханалию, все были на передовой. А там шёл бой.
День приближался к концу, точнее не день, а светлое время суток.
Осенняя непроглядная тьма наступает быстро и беспросветно. А непрекращающийся дождь только ускорил её наступление.
Вечер не принёс хороших новостей. Телефон задребезжал, и Эбербах глухим голосом доложил:
– Отступили.
Слово «отступили» обожгло.
Глухой голос продолжал:
– Зацепились за окраину. С колокольни видны все позиции русских.
Молчание на другом конце провода затянулось, и Гудериан раздражённо сказал:
– Докладывайте.
– Оборудуем позиции.
– Это всё?
– Так точно.
Раздражённо бросил трубку. Дневное радостное ожидание сменилось тоской. За ночь русские укрепят свои позиции, а его солдаты будут с горечью вспоминать убитых, и это не прибавит им воодушевления. А брать Тулу надо, Берлин ждёт.
Одно успокаивало, что северный фланг тоже не сильно продвинулся.
Смотрел на расстеленную карту. Берлину нужна победа. Если бы он взял Тулу, на другой день там забыли бы про это название. Города для них – просто кружочки на карте. Но для него и для его солдат – это город, город, который надо взять. Это неотступное «взять» не давало покоя.
До Рождества оставалось два месяца, хотелось встретить его дома с семьёй, а не в каком-то забытом богом городишке в России.
Можно ударить в другом месте, от Ясной Поляны до центральной улицы недалеко. Можно ударить здесь. Но на ней баррикады, ежи, пушки будут бить прямой наводкой, как в тире. А из подвалов противотанковые ружья будут стрелять чуть ли не в упор. И пуля, прорывая броню, будет рвать и кромсать всё на своём пути. А брошенный с крыши любого дома «коктейль Молотова» спалит танк в считаные минуты. А танков и так негусто, и ко всему моторесурс на пределе, да и прочее железо поизносилось.
«Дожать, дожать русских. Смести с пути и двигаться на Москву».
Так подумал про себя, а по телефону спокойно сказал:
– Утром возобновить наступление.
И, не дожидаясь ответа, бросил трубку. Подошёл к окну и долго смотрел, как срывающиеся с крыши капли дождя, пролетая перед ним, глухо вонзаются в землю. Настроения не было. Вечер тянулся долго, дождь, ударяясь о железный карниз, напоминал о себе.
Уже давно не лето. Времени мало, надо успеть, каждый день на счету. После осени наступит зима, но в России это может произойти и раньше. Здесь всё непредсказуемо. Дикая страна.
Утром 29 октября надежда на быстрый захват Тулы ещё была, а к вечеру тридцатого стала медленно таять. Он торопил комдивизий, те посылали солдат и танки в наступление. Солдаты гибли, танки горели. А русские как стояли, так и стоят. И если его силы с каждым боем, с каждым днём таяли, окруженцы, группами и в одиночку пробиваясь и пробираясь в город, не вносили панические настроения, а укрепляли оборону Тулы.
В группе армий «Центр» тоже недовольны, им звонят в ожидании хороших новостей, а их нет. Представил, как фон Бок шмыгая носом, недовольным голосом, обращаясь к своим штабистам, гундит:
– Что ж наш прославленный Гудериан застрял под Тулой?
И сам себе же отвечает:
– Наверное, все его переоценили. Он зазнался, и вот итог. А отдуваться придётся мне.
Все кивают, соглашаясь с ним. Подходит, смотрит на карту, прикидывая расстояние от Тулы до Москвы, и думает, хватит ли сил добраться до цели. Обойти Тулу можно, но город, как дамоклов меч, будет нависать над левым флангом. Нет, надо обязательно взять город. Пусть на Москву не хватит сил, в Туле можно перезимовать, пополнить дивизии танками и людьми, а весной ударить по русским со всей силой и взять Москву. И этим кончить войну.
В Берлине ещё никак не отойдут от летней эйфории, когда всё удавалось, как там казалось, легко. Но при взгляде на карту расстояния не кажутся такими существенными и путь от Орла до Тулы не так велик. А уж этот крохотный отрезочек от Тулы до Москвы – просто смех для его несокрушимой германской армии.
Не знают в Берлине, а точней, не хотят знать, что снабжение трещит по швам и скоро лопнет, если только уже не лопнуло. Хорошо хоть снаряды и бензин доставляют вовремя, худо-бедно и продовольствие поступает кое-какое. Хорошего хлеба дивизии не видели уже неделю, а русский хлеб могут жрать только русские. А для зимней тёплой одежды места в поездах совсем не осталось. Солдат должен терпеть и холод, и голод, считают в Берлине. Он же солдат. В их квадратных головах климат в России такой же, как у Роммеля в Африке.
Но здесь, под Тулой, холод уже хорошо даёт о себе знать, и солдаты устали, промокли до нитки и замёрзли, и он бессилен им помочь. Им нужен отдых, им нужно тепло, им нужна Тула, где они могут обсушиться, согреться и отдохнуть от бесконечных боёв.
Если повезёт, солдат забирает в какой-нибудь деревне у крестьян сшитое из разноцветных лоскутков ватное одеяло, прорезает по центру, просовывает голову и, радуясь теплу, ходит счастливый.
Меховая, кишащая вшами и пахнущая прелой овчиной жилетка, снятая с русского старика, ценится на вес золота, но золота в армии нет, за неё дают пять пачек сигарет. Истёртый до блеска, лоснящийся тулуп стоит в разы дороже. Русская шинель с отрезанными до локтей рукавами – вот что спасает пехоту от холода.
Никто не возмущается этим отступлением от формы одежды. Это не роты, не взводы, а какой-то вооружённый цыганский табор. Но таких счастливчиков мало, остальным приходится терпеть мороз и, выбивая чечётку каблуками, ударяя себя руками по бокам, материться, посылая ругательства на головы армейских и берлинских интендантов.
С природой не поспоришь. Зима наступает. Только в Берлине ещё лето, и там с радостным придыханием ждут победы. Там словно потеряли разум и не видят, не слышат, что происходит на восточном фронте.
Посидели бы в окопе, промокли бы до нитки под дождём, может, тогда бы и поумнели. Но не хотят, не хотят они спускаться с небес на землю. Им нужна победа, им нужно раструбить на весь мир: Россию победили, как Польшу, как Францию.
Тула, Тула – как кость в горле. Пока силы ещё есть, пока не зима, Тулу надо взять, взять, взять.
Решил успокоиться, написать письмо жене. Воспоминания о доме и о жене хоть немного согрели измотанного Гудериана. Долго смотрел на белый лист, чесал висок, ероша поседевшие волосы, но ничего в голову, кроме дежурных фраз, не лезло. И вдруг его прорвало:
«…Ледяной холод, отвратительные условия, полураздетые солдаты, огромные людские и материальные потери, скудный подвоз горючего – всё это превращает командование войсками в горькую участь, и меня всё сильнее гнетёт тяжелейший груз ответственности, которую, что бы мне там ни говорили, никто с меня не снимет…»
Скомкал лист и бросил в угол. Нет, не стоит это отсылать.
Правду ли говорил Гудериан, что прибывшее к операции «Тайфун» молодое пополнение рвалось в бой? Радовался бы он сам, сидя в отремонтированном танке, из которого ещё не выветрился запах сгоревших людей, глядя на не отмытую до конца кровь экипажа, которого растерзал русский снаряд…
Нет, не он подставлял броню немецких танков под русские пушки. Не он ходил в атаку под пулемётным и артиллерийским огнём. Не он мок под октябрьскими холодными дождями, не он вытаскивал из грязи завязнувшие по брюхо автомобили. Москва – вот его цель, вот что он хотел получить в подарок.
Тщеславие, тщеславие… Только на войне за него платят кровью солдаты. Вперёд, вперёд подгонял свои дивизии. Он покажет этим замшелым, надутым генералам, чего он стоит, когда Москва падёт к его ногам. Он покажет всем, что достоин большего, чем армия. Он докажет всем, а главное, ему, сидящему на самом верху, что он достоин большего, чем командует сейчас, и он добьётся этого любой ценой.
Долго смотрел, собираясь с мыслями, на чистый белый лист и не знал, с чего начать. Лучше отделаться дежурными фразами:
«Дорогая, всё идёт нормально, только надоедливые осенние дожди портят настроение».
Пятого декабря, сидя в кабинете Толстого в Ясной Поляне, он подумал:
«Наступление на Москву провалилось. Мы потерпели поражение. Непобедимый вермахт потерпел поражение. Он потерпел поражение. Он. Он. Он».
Хотелось плакать, но не плакал, смотрел на карту. Армия, как шагреневая кожа от мороза, сжималась. Нет, это было не отступление, а бегство с криком. Так кричат, когда корабль тонет:
– Спасайся, кто может.
Бросалось нужное и ненужное. И чёрная тень отступления Наполеона нависла над ним и над всеми. Отступления и его, и французов стали похожи как две капли воды. Если так пойдёт дальше, армия превратится в стадо испуганных баранов.
Зима в России за полтора столетия не стала теплее. Тень отступления армии Наполеона висела над всеми, как дамоклов меч. Надо было остановиться раньше и ждать наступления весны. А потом с новыми силами взять Москву. Но тогда, летом, ему так не казалось, а в Берлине тем более. Победы лета сорок первого и радость от них с приходом осени сменились горечью.
Когда всем станет ясно, что Тулу не взять, фон Бок с горечью запишет: «Положение Гудериана завидным не назовёшь».
26 ноября Гудериан повёл новое наступление на Тулу. Но и оно не принесло победы его солдатам. Бой за Тулу для 2-й танковой армии закончился очередным крахом на подступах к городу. Ровно через месяц, 26 декабря, Гудериан после безуспешной тульской осады и отступления будет отстранён от командования армией. И больше никогда не будет командовать, а только заниматься рутинной бумажной работой, за которую, как ни старайся, не наградят. Единственное, что безразлично скажут, разглядывая поданные им бумаги:
– Вы хорошо поработали.
Он рвал и метал, думая, что не заслужил такого отношения к себе. Но в Берлине оставались глухи к невыносимым страданиям его честолюбия.
Коммюнике Верховного командования Германии от 18 декабря гласило:
«В порядке осуществления мероприятий, имеющих целью обеспечить вызванный зимними условиями переход от маневровой войны к позиционной войне, наши войска осуществляют заранее предусмотренные операции по сокращению линии фронта».
Можно было сказать короче:
– Блицкриг провалился.
Но сказали так. Хотя и в Европе, и за океаном все всё поняли:
– Вермахт отступает.
Непобедимая немецкая армия отступает. И это событие удивило всех и в Европе, и за океаном. Никто этого не ожидал. Никто.
И когда вермахт будет наступать на столицу русских, неизвестно, и будет ли наступать, никто не знает.
А Гудериан мог стать героем, а стал посмешищем. Отставка, хоть и почётная, никого не обрадует.
У него был шанс, но он его не использовал. И, размышляя о не очень приятных событиях, он тысячу раз задавал себе вопрос: «Почему так получилось?»
И тысячу раз не находил ответа на этот, казалось бы, простой вопрос. И потом он будет винить всех и вся, но только не себя, талантливого генерала, который почему-то не смог взять Тулу. Почему?