Вторые сутки дождь то стихал, то хлестал, подгоняемый ветром, то осыпал лёгкими, почти невесомыми, каплями, но не прекращался.
Между Косой горой и Тулой в редком березняке зенитчики копали капониры, укрепляя глинистые стены досками. И главное, сделали водоотвод. Кто знает, может, так неделю будет лить. Октябрь – месяц холодный, а дожди ещё холодней.
Шинели насквозь промокли, и каждое движение и прикосновение мокрой ткани к телу ничего, кроме озноба, не вызывали. Поёживаясь и дёргая плечами, чтобы хоть спиной на мгновение не ощущать мокроты и холода, бойцы торопились. Хотелось побыстрей докопать капонир, установить зенитку и, набившись в блиндаж, уж если не обсохнуть как следует, то хоть обвянуть и перекурить не под дождём, а под крышей.
Командир батареи ходил то по дороге, то по полю, определяя расстояние, на котором огонь зениток будет смертелен для немецких танков. Правильней сказать, не ходил, а, скорей, шлёпал. На дорогах грязь и лужи, в кюветах воды столько, что не перепрыгнешь. Поле хлюпает так, будто идёшь не по земле, а по болоту.
Танки должны приползти отсюда, с этой стороны. Дожди развезли землю, и наступать по полю тяжело даже на танке, так что полезут по дороге. Все орудия нацелены на дорогу.
Бойцы, набившись в блиндаж, шутили:
– Как немец полезет, тогда и обсохнем.
Но шутка вышла не очень весёлая, скоро всем будет не до шуток, а кому-то и ни до чего.
Ужин, а главное – горячий чай, поднял настроение. Но сначала, прижимая ладони к эмалированному горячему железу кружек, грели руки. От рук тепло растекалось по телу, а глоток горячего чая бодрил.
Сержант забеспокоился, поглядывая на занавешенный брезентом вход, сказал вслух:
– Что ж наш командир всё ходит и ходит.
Его одёрнули:
– Раз ходит, значит, надо.
Но сержант не унимался:
– Пришёл бы, поел, чаю бы попил, а там ходи хоть до утра.
Словно услышав слова сержанта, в дверном проёме появился лейтенант. Снял фуражку, стряхнул капли воды за порог, задёрнул полог, сел на приступочек и, наслаждаясь каждым глотком, молчал, думая, наверное, о своём или о том, что их ждёт завтра. Это должен быть их первый бой с танками, и никто не знал, что из этого выйдет и выйдет ли у них, а значит, и у него.
Когда немножко согрелись и отдышались от земляных работ, в блиндаж протиснулся майор в пилотке; вскинув руку к виску, сказал тихо:
– Командир южного боевого участка майор Кравченко.
И, кивнув подскочившему лейтенанту, приглашая его на воздух, вышел.
На улице, пока Вольнянский выбегал следом, майор пробежал глазами по капонирам, улыбнулся. Всё сделано по уму, придраться не к чему.
Лейтенант выскочил следом, строевым шагом шлёпая по лужам, подошёл к начальнику и встал перед ним.
Кравченко смотрел на лейтенанта; тот, стоя навытяжку, держа руку у козырька, представился:
– Лейтенант Вольнянский, командир огневого взвода.
Совсем юнец, наверное, только училище закончил, жизни ещё не видел, ему бы с девушкой гулять, влюбляться, а случилась война. И он, и такие, как он, должны тянуть эту непосильную, кровавую ношу. И теперь ему придётся отдуваться за головотяпство высоких начальников, у которых по бумагам всё складно, всё в порядке и дивизий для обороны Тулы более чем достаточно. А если разобраться по правде, то от одних дивизий только номера, от других и батальон не наберётся. Ни пушек, ни миномётов – всё побросали, когда, отступая, уносили ноги.
Паника охватила всю армию. Бежать, бежать быстрей, пока немец не окружил. Но почему, почему никто не остановил, не сказал «стоп», не собрал всю эту силу, пока ещё силу, не долбанул немцев, чтобы они поняли, с кем имеют дело?
Но среди больших начальников, а их было немало, не нашлось человека с характером, кто бы остановил бегущих и пробирающихся лесами солдат и офицеров, собрал, объединил, расставил и приказал:
– Стоим и держим оборону.
А раз не нашлось такого человека, то вся толпа людей, одетых в военную форму, бежала без оглядки, думая об одном, чтобы скорее добраться до того места, где можно почувствовать себя не перепуганным окруженцем, а солдатом Красной армии.
Кто-то должен ответить за всё это, а никто не ответил и не ответит. Если подчинённые не выполнили задачу, значит, следует спросить с большого начальника. А у него по бумагам всё в порядке, но только по бумагам.
Вот и придётся тебе, лейтенант Вольнянский, исправлять чужие ошибки и грехи.
Хватит ли тебе духу самому выстоять и людей, подчинённых тебе, правильно поддержать? Четыре зенитки – негусто, а танков на них накатится тьма.
И майор вздохнул и сказал, как говорит отец сыну:
– Приказывать не буду, как человек человека прошу: постарайся завтра повоевать хорошо…
Хотел Кравченко уходить, уже качнулся, чтобы сделать шаг, лейтенант опустил руку. Майор замер, лейтенант опять взял под козырёк. Кравченко, опустив голову, тихо произнёс:
– Постарайся, прошу…
Лейтенант, всё ещё держа пальцы у виска, громко и отчётливо сказал:
– Есть!
– А зенитки передвинь туда, – майор показал на видневшийся город, – если что, там помогут.
Посмотрел на стоявшего по стойке смирно лейтенанта, махнул рукой и ушёл, но на душе легче не стало. Одно успокаивало, что лейтенант не доказывал, не пыжился, не бросался словами: «Все немецкие танки изничтожу…»
Сколько людей уже видел Кравченко, что на словах готовы горы свернуть, а на деле – пшик, да и только.
И всё же Кравченко думал, что если немцы и прорвутся, то крови им это будет стоить немало. Четыре зенитки – сила. Главное, чтобы они успели перекорёжить как можно больше стальных коробок с крестами, пока сами костьми не лягут. А в том, что это произойдёт, майор не сомневался.
Сколько пройдёт времени, когда немцы насмотрятся на подбитые танки, нахлебаются своей крови, тогда очнутся от эйфории и побегут обратно, зализывать раны.
Лейтенант, когда начальство удалилось, немного про себя поворчал, но подумал, что майор на войне не один пуд соли съел, поэтому поднял людей, немного разворошённых появлением начальства, успокоившихся и засевших за перекур после ухода майора.
Конечно, перекатывать вручную четырёхтонные зенитки – то ещё удовольствие. Но раз начальство приказало, значит, так и будет. Покряхтели, поохали, но перекатили пушки на указанные позиции. Лейтенант шёл рядом и смотрел, как они тужатся, помогая себе словами:
– Раз, два – взяли.
Сдёрнув орудие с места и радуясь его движению, покрикивали вслух:
– Давай, давай…
Докатили до места, сели перекурить, чтобы не сразу браться за лопаты, а хоть немного отдышаться.
Но перетаскивать – это ещё полбеды, копать капонир – та ещё работа. И, скинув шинели, ругаясь на мокрую глину, которая, как ни тряси, не отставала от лопаты, два раза перекуривали, накрыв шинелями вспотевшие спины, поглядывая по сторонам, словно надеялись, что вот придёт подмога, а им останется только закатить зенитки на место и ждать старшину, где-то застрявшего с обедом.
Но ни подмоги, ни старшины не было. И артиллеристы шушукались меж собой:
– Где-то наш хозяйственник загулял?
И сами же отвечали:
– Небось какую-никакую вдовушку охмурил, вот и шастает к ней справить мужское дело, покушать домашнего и просто поболтать, он языком работать силён…
Но, едва закончили все дела, сели опять перекурить, пряча в кулаках самокрутки от посыпавшегося не к месту дождя, появился старшина. И весело сказал:
– Давайте, хлопчики, обедать.
Первому налил щей лейтенанту и, протягивая одной рукой котелок, другой хлеб, произнёс с улыбкой:
– Ешьте на здоровье, товарищ лейтенант.
И, посмотрев на небо, добавил:
– Погода, вишь, как испортилась. Ну да что сделаешь. Октябрь сухим не бывает.
Лейтенант, занятый своими мыслями, взял котелок и хлеб, отошёл в сторону и, оглянувшись и не найдя сухого места, куда можно присесть, стал есть стоя.
Старшина с разговорами больше не приставал, понимая, что лейтенанту сейчас ни до чего. Все мысли там, в завтрашнем бою. Хочешь не хочешь, а страх, как жук, точит и точит. Поэтому не удивился, когда лейтенант, отдав ему пустой котелок, долго ходил вокруг одной пушки, потом вокруг второй и, приложив к глазам бинокль, внимательно смотрел на дорогу, словно ждал, что сейчас появятся немцы и он даст команду: «Орудия к бою!»
И уже страх на сердце сменится тревогой, вдруг пойдёт что-нибудь не так. Он и только он будет виноват в этом. Но немцев не было, а лейтенант всё ходил, не находя себе покоя.
Бойцы, уставшие после копки капонира, хотели только одного: растянуться бы под крышей, возле тёплой печки, а не мокнуть под дождём, ожидая немецкие танки.
С ночи боевое охранение, отойдя с километр, засело в перелеске с приказом при появлении немцев пальнуть из ракетницы, чтобы расчёты успели занять места согласно штатному расписанию.
Немцев ждали всю ночь, но они не появились. А хмурое октябрьское утро, сдобренное дождями, тянулось долго, вырываясь из непроглядной тьмы.
Ждать всегда тревожно, а особенно понимая, что едут не просто люди, а враги. И может случиться так, что все те, кто готовит сейчас оборону, до вечера могут и не дожить. Хорошо бы думать о чём-нибудь весёлом, добром, но получалось только о танках и о немцах.
Завтрака не дождались. Немцы появились раньше. Верней, брызгая синими искрами во все стороны, невысоко поднялась ракета и погасла. Но танки не появились, пока совсем не рассвело. А когда появились, лейтенант, не отрывая бинокль от глаз, стал их считать. Сбился, начал снова, махнул рукой, опустил бинокль и, не отрывая взгляда от танков, тревожным голосом скомандовал:
– Орудия к бою!
– Клац.
Знакомый звук донёс, что снаряд в стволе и наводчик крутит маховики, двигая ствол за первым танком, ждёт команды «Огонь!».
Но лейтенант молчал, боясь, что первый снаряд уйдёт в никуда, не навредив танку.
В утреннем полутумане они были почти не видны, только тарахтение двигателей говорило о том, что они ползут на батарею. И первый, браво шлёпая гусеницами по лужам, спешил навстречу своей гибели или победе.
В бою есть такой момент, когда ещё никто не стреляет. И эта минутная тишина успокаивает и одну и другую сторону. И кажется, что здесь и сейчас ничего не произойдёт.
Но наводчик уже прилип к окуляру. Танк движется, и ствол зенитки движется за ним. В перекрестье уже хорошо видны борт и башня с белым крестом и желтым четырёхзначным номером 1035.
Командир ждёт, ему надо, чтобы танк дополз до склонившегося над кюветом кустика. Не зря он ходил, описывая круги вокруг зенитки. Тут кустик, там деревце, повыше бугорок – это неприметные на первый взгляд ориентиры, на этой линии и надо долбить танки, чтобы болванка, пробив броню, не оставляла танку шансов на выживание. А уж танкистам как повезёт: может всех забрать, а может и всех оставить.
Что чувствовал экипаж первого танка, ожидая, что заговорят пушки и снаряды ударят в броню? Ожидание первого выстрела вызывало страх у них, и ещё теплилась маленькая надежда, что русские разбежались и танк вкатится в город как к себе домой.
И когда весь экипаж подумал: «Проскочили», – танк, прибавив ходу, разбрызгивая лужи, помчался в сторону Тулы, и командир танка, уже радуясь тому, что они первыми ворвутся в город, крутил головой в командирской башенке, глядя то вперёд, на дорогу, то на пехотинцев, облепивших башню. Ничего не предвещало грозы, и он на секунду успокоился.
Лейтенант, оторвав от глаз бинокль, оглянувшись на пушку, думая только о том, чтобы не промазали, рубанул рукой воздух и крикнул:
– Огонь!
Пушка вздрогнула, ухнула, и снаряд, через мгновение прорвав броню, как острая иголка протыкает ткань, рванул внутри, не оставив никому из танкистов шансов выжить и вернуться к своим.
Танк вздрогнул, но по инерции катился вперёд, словно продолжая повиноваться приказу человека, душа которого уже умчалась вверх.
Второй снаряд, предназначенный ему, ждал. Но танк плавно остановился, задымил, и наводчик потерял к нему интерес. Пехота, сидевшая на броне, в мгновение спрыгнула на землю.
Следующий за ним стал обползать подбитый. И снаряд, предназначенный первому, вонзился во второй. Тот дёрнулся, словно споткнувшись, хотел продолжить движение, но тоже остановился.
Сидеть в подбитом танке на линии огня и ждать второй снаряд двое оставшихся в живых не стали, а, соскользнув по мокрой броне на землю, пригибаясь, пробежали мимо наступавших пехотинцев.
Тех тоже не обрадовал вид двух подбитых танков. Но приказ наступать никто не отменял. Повздыхали и, постреливая вперёд, продолжили движение.
Пулемёт, а по звуку это был древний русский монстр, обсыпал их пулями, как дождём. Кому-то досталось, кому-то нет. И те, кого пулемёт не задел, бросились на землю и отползли в кювет. Пули, предназначенные им, просвистели над головами и, не найдя ничего, во что бы вонзиться, упали на землю далеко за ними.
Надо быстро вскочить, пробежать и опять слиться с землёй. Они так и сделали, мечтая только об одном, чтобы танки, расчихвостив пушки, продвинулись вперёд и они, похожие на комки грязи, прячась за их железные зады, не кланялись бы каждому снаряду и каждой пуле, спокойно бы двигались за ними.
Но зенитки не собирались умирать, и те, кто ими управлял, тоже. И снаряды, запрыгивая в зенитки один за другим, в один миг вылетали из ствола.
Наконец из танков заметили не сами пушки, а места, откуда с грохотом вырывалось пламя. Теперь всё зависело оттого, кто быстрей сработает. Танков осталось штук двадцать, а зениток только две. Тут и без арифметики понятно, что долго зениткам не жить. И осколочные снаряды всех танков посыпались, как горох из стручка, на позиции зениток.
От непрерывного грохота, своего и чужого, лейтенант хоть и кричал: «Огонь! Огонь!» – но его никто не слышал. Иногда только наводчики, на мгновение оторвавшись от окуляров, глядя, как рука лейтенанта опускается вниз, стреляли. А потом, забыв про всё, смотрели на приближающиеся танки и без команды, словно остались одни в этом грохочущем со всех сторон пространстве, нажимали на спуск, думая только о том, чтобы как можно больше отправить снарядов в сторону немцев.
Выжить между рвущихся снарядов и свистящих осколков зенитчики вроде бы не должны. Не все, но выжили, а зенитки, иссечённые железом, замолчали.
Танки прибавили ходу, и пехотинцы, тяжело дыша, бежали за ними. И всем казалось, что вбегут, въедут в город – и всё.
Но русские оказались хитрее: другие две зенитки, молчавшие до этого, ударили одновременно. И два танка, как прибитые к земле железными гвоздями, остановились. Нервы немецких танкистов не выдержали, они отступили, и пехота побежала обратно. Только иногда останавливались, поворачивались в сторону русских, дёргали затвор карабина, нажимали на спусковой крючок. Звук выстрела и толчок в плечо успокаивали тяжело навалившийся страх.
Вернулись на исходную, говорить не хотелось. Кажется, спроси кого-нибудь, пусть самое простое, и он взорвётся кипевшей внутри злостью. Покурить и забыться, забыть неудавшееся наступление.
А лейтенант Вольнянский, иссечённый осколками, качнулся, правой рукой хотел поправить фуражку и упал, держа её сверху рукой. Подносчик, пригибаясь, подбежал, склонился над ним, хотел помочь, перевязать, вздохнул, снял шапку и уткнулся в неё лицом.
Лейтенант Вольнянский, пусть ты погиб в этом бою, пусть сегодня ты провоевал всего полтора часа, пусть немцы заняли Косую гору, но ни на земле, ни там, на небе, тебя никто не упрекнёт, что ты с честью не выполнил свой воинский долг.
В наградном листе, подписанном командиром полка майором Бондаренко и комиссаром полка батальонным комиссаром Морозкиным, написано: «Погиб смертью героя при борьбе с германским фашизмом 30 октября 1941 г. в 8 час. 50 мин. Под руководством бесстрашного, преданного делу партии молодого командира взвод утром 30 октября встретил огнём колонну вражеских танков в количестве 40 машин, которая шла по Орловскому шоссе к городу Тула. Благодаря умению и мужеству, презрению к смерти и героизму лейтенанта Вольнянского ни один танк в город не прошёл. Двумя 85-миллиметровыми орудиями прямой наводкой в упор разбито 14 танков противника. Остальные рассеяны и повернули обратно».
Зенитчики ещё не верили, что отбили атаку. И сил не то чтобы ходить, а и встать не было. Наводчик, пересилив усталость, прилепив сверху к раскалённому стволу зенитки несколько квадратов газетной бумаги, ждал, когда она просохнет. Ему очень хотелось курить. Завернув махорку в пересушенную бумагу, поджёг, затянулся, выпустил дым и, счастливо улыбаясь, привалился спиной к зенитке, посмотрел на серое небо и испытал блаженство.
И все сидевшие вокруг орудия радовались тому, что выстояли. Вначале, увидев немецкие танки, испугались и подумали, что не смогут осилить эту махину. А втянувшись в ратное дело, весь бой спешили бегом исполнить свою солдатскую работу. И исполнили, как требуют долг, совесть и солдатская честь.