Жаворонков надеялся, что армия оборонит Тулу. И не знал он, что армии сейчас не до города. Ермакову бы собрать те ошмётки, что остались от Брянского фронта, поставить их в оборону и думать, как быть дальше.
Почему-то ни начальник гарнизона, ни комендант города, ни он, первый секретарь обкома, ни председатель облисполкома не озаботились заранее строительством укреплений. Кому, как не им, думать об обороне города?!
И после сдачи Орла, и после сдачи Мценска, занятые какими-то очень-очень важными делами, они не подумали о главном. И только за два дня до нападения немцев на Тулу в «Коммунарке» напечатали и по радио объявили, чтобы все вышли на трудовой фронт с лопатами и топорами.
А сколько было до этого разговоров, заседаний, что нужно, нужно, только почему-то до этого, важного для обороны города, руки не доходили. Как всегда, за лозунгами и призывами забыли об этом. Как говорится: «Гром не грянет, мужик не перекрестится».
Сделали и сделали, за два дня, а уж доводить и поправлять, чтоб всё было правильно, ни времени, ни ума не хватило.
Зато приказ сверху об эвакуации оборонных предприятий выполнили, как говорится, раньше срока. Ведь за это сверху спросят, строго спросят, а об окопах и противотанковых рвах в приказе ничего не говорилось, про себя думали: «Успеем». Вот и не старались.
Мать громыхнула тарелкой, заспанная Людка выскочила из-за занавески, посмотрела на неё и строго спросила:
– Ты куда?!
– Окопы, окопы копать надо, – словно оправдываясь, произнесла мать.
Людка взбеленилась:
– Чтоб тебя оттуда сразу на скорой в больницу отвезли. Придумала тоже.
– Надо идти. Все идут.
– Сиди дома. Я схожу.
И пока Людка, одеваясь, колготилась за занавеской, мать собирала ей с собой: нарезала хлеба, проложила тонкими ломтиками сала, сверху два солёных огурца, завернула в газету, села и успокоилась.
Митька, выскочивший на шум, быстро оделся и ждал, когда Людка выйдет из-за занавески. Она вышла, зло сверкнула на него глазами и, наклонив голову, язвительно спросила:
– А ты куда вырядился? А?
– Тоже окопы пойду рыть.
– Ма, скажи ему, пусть дома сидит. А то засмеют меня, скажут, малолетку привела. Ма.
Мать покивала головой, словно о чём-то размышляя, и сказала, глядя перед собой:
– Пусть идёт. Всё польза будет.
Людка поняла, что спорить бесполезно, схватила пакет и выскочила на улицу первой. Митька бросился за ней. Она шла, опустив голову, словно боялась, что над ней будут смеяться из-за малорослого брата.
Но руководитель работ, поправив гимнастёрку, поёживаясь от дождя, улыбнулся, глядя на Митьку, и сказал:
– Молодец!
Митька просиял, а военный, повернув голову к стоявшему за спиной гражданскому, приказал:
– Записать.
Гражданский дёрнул плечами, но возражать не посмел. Спросил у Митьки имя, фамилию и адрес, записал и отошёл к полной, в потёртой телогрейке женщине.
Людка, стоявшая в стороне и боявшаяся, что ей выговорят за малолетку, успокоилась и улыбнулась.
Митька старался показать себя, и не столько перед другими, сколько перед сестрой. Если б не дождь, который сыпал не переставая, и липкая земля, которая никак не хотела отставать от лопаты, и попадавшиеся булыжники, остальное можно потерпеть.
А ещё постоянно приходили какие-то важные дядьки; то целой толпой, то поодиночке ходили, смотрели и, ничего не сказав, вытирая о траву перепачканные глиной сапоги, уходили к машинам, ожидавшим их.
Митька хоть старался изо всех сил и терпел, но к вечеру едва таскал ноги, и спина болела, и руки были как ватные.
Вечером, когда стемнело, подъехала машина, от неё шёл пряный запах хлеба.
Митьке с сестрой выдали на двоих буханку. Она была ещё мягкой и горячей, и Людке хотелось донести хлеб до дома ещё тёплым, она сунула его за пазуху телогрейки. Подумала, отколупала верхнюю корочку, разломила напополам и дала Митьке. И пока шли домой, счастливые, откусывали по маленькому кусочку.
Когда пришли, Людка выложила буханку на стол. Мать, глядя на них, не вставая, ударила ладонями по коленкам и радостно воскликнула:
– Добытчики вы мои! Садитесь, садитесь, я кашки молочной, рисовой, сварила.
Митька второго приглашения ждать не стал. Когда поел, едва встал, еда разморила. Мать отвела его в комнату, раздела и уложила спать.
На второй день он опять старался, и хоть руки и спина болели, но терпел, стараясь не показать виду, что у него болит, не перед другими, а перед сестрой.
Важный военный долго ходил по дну противотанкового рва, крутил головой, выбирался наверх, опять спускался. Увидев Митьку, подошёл, кивнул, улыбнулся, как старому знакомому, и сказал:
– Молодец!
Митька зарделся, и Людка, стоявшая рядом, заулыбалась, словно это её похвалили.
Какой-то гражданский дядька спустился в ров, забрал у Митьки лопату и сказал:
– Давай помогу.
Все, оглянувшись на нежданного помощника, заулыбались. И какая-то тётенька сказала, кивая на пришедшего:
– Давно пора мужиком женщин разбавить.
Он за словом в карман не полез и быстро ответил:
– На что вам мужики, вы и без них горы своротили.
– Ну уж скажешь.
Потом подошёл военный, встал у края рва и, поворачивая голову то налево, то направо, громко сказал:
– Всё, работа закончена. Всем спасибо. Можете идти по домам. Спасибо.
Его слова порадовали всех, а главное, что завтра не надо будет корячиться под моросящим дождём, по несколько раз стряхивая мокрую, прилипшую глину с лопаты, а, наконец, выспаться и дать роздых спине.
Дядька отдал Митьке лопату со словами:
– Держи, в хозяйстве пригодится.
Помахал всем рукой и ушёл.
Хлеб за работу выдали вчерашний, поэтому буханку принесли целой. Но мать всё равно обрадовалась и, сидя на табуретке, смотрела то на Митьку, то на Людку, то на хлеб на столе и, улыбаясь, сказала:
– Добытчики вы мои!
Потом глядя, как они жадно едят, спросила дочь:
– А Митька-то как?
Та посмотрела в тарелку, потом на Митьку, потом на мать, хотела сказать: «Нормально».
Но, на секунду задумавшись, произнесла:
– Молодец, все хвалили.
Её слова в другой бы раз порадовали его, но сил радоваться даже Людкиным словам не было.
Митька доел, упал на диван и, прежде чем провалиться в сон, подумал: «Хорошо бы Мишке написать и рассказать, как рыл противотанковый ров и какой я молодец».
А мать сидела напротив доедавшей Людки и улыбалась, словно свершилось то, что должно свершиться, – дети выросли. Одно огорчило её, что мужа не было рядом. Вот бы он порадовался, особенно за сына. Как он там?
Пошла в комнату, приложила к лицу пахнущую железом и машинным маслом рубашку мужа и чуть не расплакалась.
Быстро встала, накинула пальто, покрыла голову платком и, уже одетая, нарезала хлеб, проложила салом, завернула в газету, подумав, что уставшие дети не проснутся до утра, пошла в сторону Рогожки.
Дорогой нога несколько раз соскальзывала, и она боялась упасть и испачкаться. И ей будет стыдно, и ему не по себе перед людьми.
Муж встретил её не очень радостно. Она это почувствовала, но он спросил:
– Дети-то как?
– Окопы ходили копать.
– И Митька?
– Куда ж без него?
– И как?
– Начальник хвалил. Сказал, молодец.
Муж улыбнулся, радуясь тому, что сын не подвёл его.
Стоять под дождём было невесело, и она, пересказав мужу последние события, при этом поглаживая его по руке, успокоенная тем, что он жив и здоров, собралась домой. Хотелось прижаться к нему, выплакаться ему в плечо, но, подумав, что на них смотрят другие, не стала, а по дороге домой пожалела, что не сделала этого.
Шла медленно, ругая себя за стеснительность, тем более уже стемнело и фонари из-за светомаскировки не горели.
Домой пришла, тяжело дыша, села на кухне и, пока сердце не успокоилось, не вставала. Через силу поднялась, повесила пальто, разулась и пошла спать, радуясь тому, что дети дома и мужа повидала. И сон ей приснился хороший, тёплый, что всей семьёй, радостные, сидят за накрытым столом.
Утром Митька ни свет ни заря помчался смотреть на свою работу. И сам удивился, сколько же земли было перелопачено туляками, и им в том числе. И в полной уверенности, что теперь немецкие танки не пройдут, уж точно не пройдут, заспешил домой.
Людка спала, а мать заворчала:
– Куда ты в такую рань бегал?
– Противотанковые рвы бегал смотреть.
– Ну и как?
– Здорово.
– Молодец, одно слово.
Митька от похвалы зарделся и сказал, как бы оправдываясь:
– Ма. Я старался.
Мать улыбнулась, ничего не ответила, только махнула рукой. А потом, кивая на стол, с улыбкой произнесла:
– Садись, ешь, землекоп.
Второго приглашения Митька ждать не стал. Мать улыбалась, глядя, как он в обе щеки уплетает кашу. Села напротив и смотрела на его умиротворённое лицо. И от этого спокойнее стало на душе, но спросила ласковым голосом:
– Руки-то болят?
Митька сначала дёрнул плечами, не зная, что ответить, потом честно признался:
– Болят немножко.
Занавеска при Митькиных словах колыхнулась, из-за неё выскочила Людка и, показывая пальцем на Митьку, сказала раздражённо:
– Можно подумать, он один работал…
Мать, чтобы не дать разгореться крику, сказала примиряюще:
– Молодцы, молодцы детушки, и матери помогли, и городу.
Тишина воцарилась в доме, и это порадовало её. А дети успокоятся, время всё сгладит. Они пошли спать, а она помыла тарелки, вытерла насухо, постояла, словно раздумывая, что ей ещё надо сделать. Подумала, что ужин готов, и когда придёт сам, то можно всем поужинать и порадоваться, что семья собралась за одним столом. А потом вдруг вспомнила, что муж в Рогожке, чуть погоревала и пошла полежать, но не спалось, мысли о муже не давали ей покоя, и она уже не раз и не два подумала: «Лучше бы эвакуировались. И давно бы устроились. Перетерпели бы и жили. Все живут – и ничего».
И не рвала бы своё сердце печалью о нём. Мысль о том, что его могут убить, не давала ей покоя ни днём ни ночью. И эта невыносимая тревога вросла в неё, проникла в каждую клеточку и давила страхом.