Лелюшенко хорошо помнил строгий наказ начальника Генерального штаба из Москвы:
– Дальше Зуши немцев не пускать.
Помнил и свой ответ:
– Приму, приму все меры, чтобы выполнить ваш приказ.
И вот время пришло. Мценск, Зуша – дальше отступать нельзя.
Новосильский наплавной мост в Мценске, по всем приметам, дышал на ладан: кажется, ткни его посильней пальцем – он и развалится. Мосты на этом месте ледоход сметал много раз, оставляя, как порушенный ураганом лес, торчавшие из воды почерневшие сваи.
Терпение городских властей кончилось, и мост соорудили на стоявших одна к одной остроносых баржах. Перед ледоставом мост разводили и баржи уводили в затон Бучаг, а после ледохода сооружали опять. Всю зиму при надобности сократить дорогу ходили по льду. Весной в ледоход делали крюк через Западный мост.
Когда с высокого обрывистого берега реки большой воинский начальник, которому приказано оборонять Мценск, сверху вниз посмотрел на мост, то махнув рукой, успокоил себя, решив:
– Немецкие танки здесь не пройдут.
Поэтому, поставив в оборону батальон тульских курсантов, посчитав, что этого хватит, чтобы задержать пехоту немцев, все силы бросили на оборону Западного моста и к вокзалу за рекой, откуда и ожидалось наступление немцев. В засадах перед рекой поставили взвод тридцатьчетвёрок и роту бэтэшек.
Снег пошёл неожиданно, но, не добравшись до земли, подхваченный ветром, закружился и, словно туман, скрыл всё кругом, так что и в двух шагах не видно ни зги.
Два немецких танка, подбитые пушками перед Западным мостом, сгорели. Пришлось отступить. Везунчик Эбербах, понимая, что с ходу с запада ему город не взять, решил разделить свою группу: первая идёт по шоссе к Западному мосту и делает вид, что наступает; вторая, посадив пехоту на танки, обходит город с востока к наплавному мосту. Если бы не метель, так бы и остались танки второй группы стоять, чадить и догорать за рекой, перед Васильковским мостом.
Бертольд не удивился, когда ему приказали возглавить колонну. Удивился он тому, что перебираться на другой берег придётся по наплавному мосту. Хорошо хоть зенитку отцепили, а это ещё четыре тонны. Его слегка трясло, когда спустились к реке и въехали, мост проседал, качался и дышал, как живой, доски настила трещали. Он с ужасом представил, что если танк ухнет в воду, то выбраться из железной коробки в ледяной воде будет непросто. От таких мыслей холод прошёл по спине. А ещё идиотский приказ – люки не открывать и не высовываться – не добавил бодрости. Наверное, долбани русский снаряд в броню, он бы так не переживал.
Русский часовой, прикрывая глаза ладонью от летящего в лицо снега, едва успел отпрыгнуть в сторону от чуть не наехавшего на него танка.
Хотел обматерить очумевших танкистов, но похолодел, увидев крест на башне следующего танка, а когда очнулся, танки, проползая мимо него, поднимались в гору. Хотел крикнуть: «Немцы». Но испугался, словно только он, он один виноват в случившемся. Быстро, поскальзываясь и падая, побежал в гору к крайним домам. Когда поднялся наверх, немецкие танки уже заползли в город.
На рыночной площади очередь за хлебом, прижавшись к стене торговых рядов, – так меньше донимал ветер, – даже не обратила внимания на танки, тем более снег лепил в лицо, а на танки за последние дни они насмотрелись. Женщина оглянулась на ползущие бронированные коробки, разглядела кресты и тихо сказала:
– Немцы.
Не успели все испугаться, как танки скрылись в переулке.
Когда Катукову доложили о немецких танках в городе, он сначала опешил, а потом послал всё, что у него было под рукой, а было три танка КВ, с приказом выбить немцев из города.
Но время уже играло против него. Пока танки от вокзала из-за реки через Западный мост въехали в город, немцы уже приготовились, выставили против кавэшек 88-миллиметровые зенитки и 105-миллиметровые гаубицы. Эти неповоротливые и большие, как амбарные ворота, пушки на открытой местности обречены. Осколочный и фугасный снаряды оставляли мало шансов выжить и расчёту, и орудию, но, спрятанные за дома, в садах, они могли много крови попортить танкистам и ещё больше нервов Катукову.
Он думал, что это отвлекающий манёвр немцев, поэтому не стал снимать танки с запада, надеясь, что посланные справятся сами.
Одна кавэшка спешила к реке, к Новосильскому мосту, перекрыть немцам дорогу в город. Напоровшись на пушечную засаду возле спуска к Новосильскому мосту, замерла, но, обездвиженная, продолжала посылать снаряд за снарядом по зенитным орудиям противника. Их снаряды стучали по броне, как стопудовые кувалды. Кавэшка огрызалась. Её осколочные выкашивали немецких артиллеристов, как траву, но танк был обречён. Сделав ещё пару выстрелов, он замолчал, задымил и загорелся.
Замерший было поток немецких машин вздрогнул, загазовал и поспешил на Новосильский мост. Он дрожал, качался, а летучки, крытые грузовики ползли и ползли в город. Мост не выдержал, затрещал и стал расползаться. Ещё бы чуть-чуть, и течение разорвало бы мост. Сапёры едва-едва успели, притянули тросами расползавшиеся баржи друг к другу, не дали мосту развалиться совсем. Зенитки, обвязав тросами, осторожно одну за одной руками перетащили на другую сторону реки.
Танк выскочил на главную улицу. Бертольд крутил головой в командирской башенке, глядя то в одну сторону, то в другую. Он ждал подвоха. Русские, оглядываясь, разбегались в разные стороны. Вдруг перед танком оказались «сталинские орга́ны». Хотел приказать давить эти чудовища, но испугался, подумав: «Вдруг их ракеты взорвутся и хлопнут так, что от танка останутся одни клочья, да и от нас тоже».
Поэтому скомандовал водителю:
– Объезжай.
Теперь главное – занять позицию, чтобы сзади или спереди не получить стальной гостинец.
Думать не стал, скомандовал механику, и танк, развернувшись кормой, проломив и подмяв под себя затрещавший забор, въехал в сад.
Долго смотрел в перископ по сторонам, потом, решившись, взяв в руки пистолет, вылез из танка и вышел на улицу, стал смотреть то влево, то вправо. Казалось, город замер. Снег стал утихать, и только грохот выстрелов доносился откуда-то издалека. Приятного мало – сидеть одному и не знать, что происходит в городе, оторванность от своих пугает. Одна бутылка с огненной смесью – и танку хана.
Вдруг что-то затарахтело. Осторожно выглянул и улыбнулся. Это ползёт танк Карла из его роты и тащит торчавшую из-за него зенитку за собой. Это обрадовало: значит, остальные тоже здесь. Бертольд, радостный, уже хотел бежать к ним навстречу, но тут что-то грохнуло, отпрыгнул назад и присел. Выглянул и очумел: русский монстр с другого конца улицы всадил Карлу снаряд.
Бертольд закрыл глаза и заплакал. Хотелось бежать к своим, запрыгнуть в танк и, когда монстр русских будет проползать перед ним, всадить ему в бочину болванку, а то и две.
Хорошо, зенитчики, очухавшись от испуга, успели среагировать и отомстили за Карла. Русский танк замер, перегородив улицу, а с другой стороны догорал танк Карла.
Бертольд вспомнил, что вчера проиграл Карлу в карты десять марок и сказал:
– В Мценске отдам.
Вот он в Мценске, а Карла нет в живых. И горько ему стало, и не оттого, что Карл погиб, а оттого, что в роте на четырёх человек стало меньше. Карл мечтал проехаться по Красной площади, но не судьба.
Танк оттащат, и ремонтникам придётся, зажимая носы и задерживая дыхание, – запах горелого человеческого мяса прошибает до слёз, – выскребать головешки. А потом эти угли будут хоронить, и четыре берёзовых креста обозначат точку, где упокоился экипаж машины под номером четырнадцать. А матерям пошлют по пять фотографий с могилы сыночков и личные вещи. Фотограф постарается снять так, чтобы не было видно, как много крестов рядом. Если ремонтники смогут, то танк ещё повоюет. Если смогут. Но когда танк выгорает, сколько же с ним возни, одна проводка с ума сведёт, а её всю менять. Всю.
И кто занимался этим, вылезал из танка черней чёрта, весь в саже и копоти, со слезящимися глазами, – запах горелого мяса ещё не выветрится, – и матерился, сверкая белыми зубами.
Бертольд не хочет думать об этом, но думает. А когда город очистят от русских, примчатся тыловики и будут не переставая снимать друг друга то у подбитого русского монстра, то на фоне «сталинских орга́нов», тут же печатать фотографии и посылать родным с припиской: «Вот мы какие молодцы».
Ещё бы, сияющие лица, свежие, как с иголочки, шинели и начищенные сапоги говорят о том, что это они и только они подбили танк и захватили Мценск.
Танк Бертольда, ломая яблони и свалив забор, вылез на другую улицу и помчался к Новосильскому мосту. Там должны быть свои. Из раскуроченных магазинов пехотинцы тащили то, что не успели утащить русские. Какие-то куски ткани, сапоги и два белых эмалированных чайника. Взяли не густо, но хоть что-то. Но сейчас Бертольду не до этого, надо найти своих. Вот же танки стоят вдоль улицы, танкисты торчат из люков и смотрят по сторонам.
Бертольд успокоился и приказал механику остановиться. Можно вздохнуть.
Где-то в стороне сильно грохотало. Русские с запада пытались ворваться в город. Пусть артиллеристы разбираются, это их забота. Пока никуда не гонят, можно перекусить. Лучше это делать в танке: начнётся обстрел – и проглотишь осколок, вместо колбасы и хлеба.
На западе грохот затихает, значит, русские не прошли. Кусок колбасы и подсохший хлеб были очень кстати. Желудок, получив порцию припасов, успокоился, можно расслабиться и, откинувшись на сиденье, не подремать, а хотя бы посидеть с закрытыми глазами.
Если бы не раздолбайство русских начальников, не создавших оборону у Васильковского моста, пришлось бы прогрызать оборону красных, а это стоило бы немало крови.
А сегодня рота ещё легко отделалась. Всё-таки напряжение уходящего дня давало о себе знать, глаза слипались, и Бертольд заснул. Он бы ещё спал и спал, но кто-то настойчиво застучал по броне. Долго тёр кулаками глаза. Вылезать из тепла на холод не хотелось. Высунулся. На улице стемнело. И наклонившись к стучащему, спросил:
– Что надо?
Стучавший поднял на него голову и, махнув рукой вперёд, крикнул:
– На ужин.
Эти слова порадовали. Бертольд, наклонив голову вниз, сказал своим:
– Вставайте на ужин, сони.
Повторять не пришлось. Все в одно мгновение выскочили из танка. С окраин ещё грохотало, но раз их не теребят, значит, пехотинцы справляются. Поели и стали думать, где устраиваться на ночь. Чёрт с ними, с клопами, лишь бы в тепле, под крышей. Пусть пехотинцы охраняют танк – это их святая обязанность.
Грохот над городом то затихал, то усиливался. На выезде ещё бились: рота, охранявшая дорогу на Тулу, и несколько сорокапяток стреляли вдоль улицы. Но и они быстро таяли, как только что выпавший снег, и к ночи те, что остались, отступили из города.
Катукову протянули трубку телефона. Голос Лелюшенко был встревоженный:
– Немцы прорвались по Болховскому шоссе. И моему корпусу, и твоей бригаде грозит окружение, но приказ оборонять Мценск никто не отменял.
Катуков воспринял эту новость спокойно. Теперь главное – собрать бригаду и через Западный мост вернуться в город. Время играло против него. Когда подошли к мосту, идущая первой тридцатьчетвёрка вдруг вздрогнула и задымила. Немцы уже обосновались в городе, и их зенитки и гаубицы облепили въезд в город, как злые осы. Пробиться через них на мост можно, но сколько танков погорит? Может быть, все. Катуков рисковать не стал и вернулся к вокзалу.
Лелюшенко занервничал и приказал вернуться с марша на Горбачёво 11-й танковой бригаде обратно к Мценску. Захваченные немцами «катюши» не дают ему покоя. Нужно их или уничтожить, или вытащить из города.
Но его приказ звучал по-другому: выбить немцев из города, чтобы бригада Катукова вышла через Мценск по Западному мосту. Шесть танков с посаженной на броню пехотой бросились по Тульскому шоссе в город, но немецкие зенитки не дали им шансов ворваться. Недолго шёл бой: потеряв подбитыми несколько танков, 11-я танковая бригада пробиться в город не смогла и отступила. Это не обрадовало Лелюшенко, и он приказал Катукову:
– Держитесь до наступления темноты. Приказ на отход получите позже.
Голос в трубке замолчал, и Катуков, убрав её от уха, заматерился. Он понимал, что, если немцы навалятся на него со всей силы, танки пожгут, а людей в реку сбросят. Наступит ночь, ну и что, куда двигаться?! Кругом немцы. Брод. Бригаде нужен брод. Эта мысль обрадовала, но ненадолго, когда доложили, что возле брода немцы ставят пушки. Значит, ждут его и его танки. И от понимания этого стало горько.
Что делать, не знал, матерился про себя и вслух, поминая разных начальников. Приказа об отступлении всё не было. Стемнело. За рекой в городе не прекращался грохот, и огни пожаров подсвечивали небо. Последняя надежда на спасение – железнодорожный мост. И Катуков послал разведку. Каждая минута ожидания отдавалась болью в сердце. Если немцы на мосту, прорываться некуда. Впереди, и справа, и слева – немцы, позади – река. Можно только геройски погибнуть. Сколько прошло – полчаса, час? В городе, за рекой, то громыхая, то затихая, шёл бой. Что-то там горело, и дым, тянувшийся к небу, сливался с наступающей осенней мглой. Разведка вернулась и доложила:
– Танки по мосту пройдут.
От радости он готов был расцеловать разведчиков. Из штаба по рации от Лелюшенко поступил приказ:
– Бригаде с приданными частями отойти за реку…
Катукову осталось только материться, что и сделал негромко, вслух. Командовать с оглядкой наверх ума не надо, только такие оглядки большой крови стоят.
Сапёры набросали доски на шпалы, прибивать некогда, да и, считай, нечем. Очухаются фашисты, навалятся так, что небо с овчинку покажется.
Лошади, тащившие орудия, ступая по расползающимся доскам, испуганно ржали. Вдруг одна провалилась передними ногами между шпал. Ждать некогда. Пристрелили и скинули с моста. Все двигаются слишком медленно. Одно спасает – тучи и сыплющийся дождь.
Машины ползли за лошадями. Катуков нервничал, слишком медленно всё движется. Немцы прочухаются, поймут, что русские уходят из мышеловки, и разнесут и мост, и всех на мосту. И немцы проснулись, их орудия в темноте стали бить по мосту. Фонтаны воды от снарядов, попадавших в реку, взмываясь вверх, осыпали дождём спешащих к другому берегу.
Попади они в настил или в опоры, переправа бы кончилась. Все вздрагивали, пригибались, но продолжали двигаться.
Немцы поняли, что добыча ускользает, и заторопились к мосту. Но, нарвавшись на русские танки, откатились и опять нахлынули. Но все эти наскоки ни к чему не привели. Верней, один немецкий танк замер, постоял и загорелся.
Танковая бригада переправилась. Последними, отбиваясь от наседавших немцев, проехали танки, оборонявшие переправу. Катуков облегчённо вздохнул. Можно взрывать мост, но он ждал, вдруг кто-нибудь ещё остался на том берегу и скоро подойдёт. Но никто больше не появлялся.
Он дал команду сапёрам. Мост приподнялся и рухнул в воду. От неожиданно возникшего препятствия река вздыбилась и, обтекая ажурную решётку, понеслась дальше.
Начинало светать. Катуков посмотрел на небо, на речку. Только сейчас тяжесть, давившая его все эти восемь дней, отпустила. Хорошо бы отдохнуть, но отдыхать не пришлось, война не кончилась.
За то, что Мценск оставлен, особо строго не спросят, а за две оставленные врагу реактивные установки голову снесут. Лелюшенко похолодел, узнав об этом.
Надо что-то делать, пока немцы не раструбили, что захвачены две секретные установки русских. Но не успел он обсудить со штабными, что делать дальше, как вбежал посыльный и, обращаясь к Лелюшенко, доложил:
– Товарищ генерал, вас срочно просят к ВЧ.
Вызов к ВЧ всегда означал новый приказ или серьёзный разговор. Он шёл и думал, что за оставленные врагу секретные установки с него спросят, спросят по законам военного времени. И нужно что-то доложить, нужно как-то выкрутиться, а потом, может, что-то наладится.
Вошёл, взял трубку, вздохнул и с замиранием сердца доложил:
– На проводе Лелюшенко.
Из трубки приказным тоном донеслось:
– Ждите. Сейчас с вами будут говорить.
Ожидание не радовало, какие только мысли не проносились в голове. Вдруг из трубки раздался знакомый голос маршала Шапошникова:
– Что там у вас, голубчик?
Последнее слово успокоило, сердце стало биться ровнее, вдохнул и доложил:
– Выбиваем немцев из Мценска.
– Выбиваете?
На секунду голос замолчал, и это секундное молчание навалилось тревогой, а Шапошников продолжил:
– Это хорошо, очень хорошо. Есть решение Верховного назначить вас командующим пятой армией. Она должна занять оборону в районе Можайска.
Лелюшенко подумал, что время ещё есть и он успеет разобраться с установками, но на всякий случай попросил:
– Прошу разрешения, товарищ маршал, закончить операцию по очищению Мценска от противника.
Трубка молчала, словно на другом конце провода о чём-то задумались, а потом Шапошников сказал:
– Заканчивайте. Завтра должны быть в Москве.
Разговор закончился, Лелюшенко вздохнул, повесил трубку и заспешил на КП. Времени на планирование и подготовку операции не осталось. Счёт шёл на часы, а то приедет в Москву не за новым назначением, а в глубокие подвалы Лубянки.
Быстрей, быстрей, на скорую руку Лелюшенко приказал собрать две группы, а это без малого, считай, рота, каждого нагрузили взрывчаткой, гранатами и дали строгий приказ:
– «Катюши» должны быть уничтожены. Любой ценой. Любой ценой.
И тут же направили в Мценск, чтобы выяснить, где стоят две установки или что с ними стало. Белым днём найти и уничтожить – это та ещё задача.
А четыре танка отправили им вслед, чтоб вытащить установки из города, если не удастся подорвать.
Два старших лейтенанта, командиры групп, шагая к Мценску, про себя костерили тех, кто, отступая из города, оставил немцам установки, которые ещё надо найти в городе и подорвать. И всё это белым днём, на глазах у немцев. Огородами и садами пробрались к центру. Лейтенанты, посоветовавшись, перелезая через заборы из огорода в огород, посматривая в щели заборов, выглядывали «катюши».
Когда уже отчаялись найти, увидели две установки, стояли они там, где их впопыхах и бросили, – на обочине центральной улицы, возле двухэтажного дома. Одну, видимо, успели сжечь, а на другой на направляющих стоял невыпущенный снаряд. Тащить, по факту, было нечего.
Притаившись за забором, сквозь щели долго смотрели на «катюши». Выбегать на улицу, закладывать взрывчатку и уносить ноги не получалось: немцев на улице, что грязи, ходят, как у себя дома. Прочухаться не успеешь, как положат всех возле установок. И дела не сделаешь, и сам погибнешь, поэтому лейтенанты решили вернуться.
Быстро добрались до танков, посланных для эвакуации секретного оружия и ждавших их в школьном саду на окраине Мценска, и рассказали, что увидели. Танкисты облегчённо вздохнули – можно уходить. Торчать в тылу врага смерти подобно: каждую минуту можно схлопотать бронебойный в борт или в корму.
Так и случилось, их заметили, снаряд зенитки разворотил борт крайнего танка, и тот вспыхнул как свечка. Другой, скользнув по броне другого танка, брызнув искрами, как при сварке, улетел в сторону. Третьего прилёта ждать не стали. Едва унесли ноги, но, слава богу, почти все целы и добрались до своих.
Лелюшенко, выслушав доклад танкистов и разведчиков, просиял и, тут же забыв про них, поспешил собираться в Москву. И не вспомнил, что собирался отбить Мценск. Теперь это уже было неважно.
Эбербах по рации доложил Гудериану, что Мценск взят. За последние дни это была первая приятная новость, и он улыбнулся. Теперь будет что доложить Берлину. Мелкий городишко, но в докладе он будет звучать как город и на карте присутствует. Пусть в Берлине думают, что город порядочный, и неважно, что там три дома и одна улица.
Мценск – это хорошо, но почему-то его танки движутся слишком медленно. Может, левому флангу дороги достались лучше и они не вязнут в грязи, может, там оборона русских слабее.
Но кого наверху интересуют такие мелочи? Понимают ли они в Берлине, что расстояние от русской границы до Мценска огромно и снабжение трещит по швам… Конечно, снаряды и топливо доставлялись, продовольствие запаздывало, а про зимнюю одежду лучше не заикаться. Там одна и та же отговорка:
– Всё получите вовремя.
Гудериан знал, что такое берлинское обещание «вовремя». Оно может обозначать и неделю, и месяц, и никогда. А потом наступит зима, и его солдаты окажутся раздеты. А спросишь опять, ответят, что заявок от Гудериана не поступало.
Жаловаться на самый верх не решился. Чтобы говорить на равных и требовать, нужны громкие победы, а их нет. Только взятие Тулы восстановит его престиж в глазах фюрера, и тогда он опять станет тем, кем и был летом.
Только Тула поможет подняться его покачнувшемуся авторитету. Но до неё надо добраться, а это опять будет стоить крови и покорёженной техники. Солдат и танков у него с каждым днём всё меньше и меньше, а впереди Тула, за ней Москва. Надеялся, что подкинут дивизий. Надеялся.
В трёх километрах от Мценска четвёртая танковая дивизия, идущая от Болхова, натолкнулась на курсантов Тульского пехотного училища, на бойцов 34-го полка НКВД и десантников 201-й воздушной бригады. Бой был недолгим, и два подбитых артиллерией русских танка – это мелочь.
И всё-таки прорвали оборону красных и рванули в сторону Мценска. Они думали, что это всё, что есть у русских, и дальше будет совсем легко. Но не случилось. Напоролись на танковую засаду, и ещё три танка пыхнули как спички. Пришлось отступить, и снова броситься в атаку, и снова отступить. Все думали: «Сколько это будет продолжаться?»
Но никто ни вверху, ни внизу не знал ответа на этот простой вопрос.
Капитан Проняев уже не волновался, увидев немецкие танки, и курсанты смотрели на них без всякого страха, поэтому, когда первый танк с пехотой на броне показался на дороге, подпустили его ближе и с первого выстрела чуть ли не в упор остановили его. Второй долго не решался выскочить из-за него, но наступать надо, и его командир, подумав: «А, была не была», приказал механику двигаться вперёд. Танк дёрнулся и, повернувшись боком, стал объезжать подбитый. А русские артиллеристы только этого и ждали. Снаряд, вонзившись в борт, качнул двадцатитонную махину и оставил её стоять на месте.
Остальные, благоразумно пятясь, как раки, решили отступить. А русские артиллеристы, понимая, что на таком расстоянии, даже если попадут, не навредят немецкому танку, успокоились и сели перекурить.
Хотелось поговорить, но усталость от напряжения боя давала о себе знать, завалиться бы и часиков десять поспать, но надо ствол почистить, бронебойные снаряды от смазки оттереть и сложить в окоп, чтобы они от случайного осколка не сдетонировали. Нижние рубахи от пота мокрые, хоть выжимай. А вдобавок дождь лил, почти не переставая.
И подумал капитан Проняев, глядя на своих безусых мальчишек: «Нам несладко, но и немцам нехорошо».
Но мысли мыслями, а надо курсантам хоронить убитых. Это их товарищи. Ещё недавно они сидели вместе в одном классе, а теперь одни живы, а других положат в землю. И ему надо писать похоронки на них. Представил, как их матери будут читать эти листки, и содрогнулся. Вот они лежат в ряд в грязных шинелях, с непокрытыми головами, глаза открыты. Закрыть некому, все мертвяков боятся.
Присел перед первым, звали его Семён, а родом он из Алексина. Город под немцем, и жива ли мать? Так что не скоро похоронка попадёт к ней. Оно и к лучшему, пусть её сердце тревожится, но пусть она думает, что он живой.
Семён вечно улыбался, балагурил, шутил, а завидев приближающегося капитана, предупреждал своих:
– Тихо, братва, Проняй идёт.
Кличка не обижала капитана. У всех преподавателей в училище клички. И вот лежит Семён, и глаза открыты. Осторожно, словно боясь сделать ему больно, капитан потянул веки вниз. И закрытые глаза напугали его больше, словно он закрыл Семёну дорогу, по которой он мог вернуться назад.
Пока рыли могилу, пока укладывали их с непокрытыми головами, он ходил чуть поодаль и курил одну за одной. Нестерпимо было жаль погибших ребят, словно он виноват в том, что они сложили головы.
Курсанты столпились вокруг могилы тех, с кем они не один год проучились, с кем они вчера курили и болтали. Наверное, только теперь осознали, что война не бравое «ура» и геройство, а смерть и страх, который таился внутри каждого где-то глубоко, вдруг вцепился в сердце и уже никогда не отпускал.
Землю горстями бросали на ноги лежавших, боясь попасть на лицо, а потом быстро свалили лопатами, стараясь не смотреть вниз. Холм получился кривобокий, и никому до этого не было дела. Ещё только-только осознали, что это первые потери, первые скорби. Хотелось плакать, но не плакали, держались. Кто-то всхлипнул, как дал разрешение, и слёзы обозначились на глазах у всех. После похорон хотелось поговорить, но горечь надавила с такой силой, что слова, если они и были, застревали комом в горле.