Катуков написал:
«Я приказал командиру одного из батальонов пограничников майору Дрожженко оседлать шоссе Орёл – Мценск на рубеже Головлёво – Ивлево. Слева от него окопался ещё один батальон Тульского военного училища, под командованием капитана Проняева».
Утром седьмого части Лелюшенко заняли оборону между двух неблизко стоящих деревень. Одно радовало, что тучи висели низко, а значит, немецкая авиация, доставлявшая столько хлопот, не появится. Выпавший ночью снег к утру растаял, превращая и без того раскисшие дороги в месиво. И главное, что люди успели обсушиться, выспаться и хорошо поесть, а в солдатской окопной жизни это дорогого стоит.
Мотор на холостых оборотах тарахтел, танк слегка вибрировал, а экипаж, ненадолго оторвавшись от войны, спал. Мирные сны давали немного забыться и вернуться в то исходное человеческое состояние, когда не надо бояться, что убьют, и самому никого убивать не надо.
Шкадову, командиру взвода танковой бригады, снился дом, а утром ему идти к токарному станку на работу, и ровное гудение станка, и свистящий звук резца, снимающего стружку, и солнечный свет, падающий отвесно из фонарей, – всё это радовало его. И он уже думал, что вечером за ужином расскажет матери о своём хорошем настроении…
Кто-то застучал по броне, значит, куда-то зовут, протёр кулаками глаза и высунулся из люка. Посыльный, стараясь перекрыть голосом тарахтение танков, крикнул:
– В штаб зовут.
Шкадов чертыхнулся: вылезать из прогретого танка под дождь, а потом шлёпать по лужам и там, в блиндаже, полчаса, а то и час выслушивать слова и смотреть на карту, и при этом указанные на карте рощи и леса надо на месте оценить самому, а ещё лучше – сходить и посмотреть, прикинув при этом, где поставить танки, чтобы немцев горячими гостинцами встретить.
Когда болтовня закончилась, пошёл смотреть, что да как. Давно понял, что на войне надо тысячу раз продумать, посмотреть своими глазами и прикинуть, как поступить в той или иной ситуации.
Чертыхаясь на сыпавшуюся сверху морось, пошёл смотреть, откуда немцы могут вклиниться в оборону. Набродившись по полям и перелескам, добрался до танка, забрался внутрь и блаженно привалился к броне башни с одним желанием – ещё поспасть. Но сон не шёл, и, не зная, что делать, тормошить раньше времени экипаж не стал, думая, пусть ещё подремлют, – неизвестно, когда ещё придётся отдохнуть.
Развиднелось, и Шкадов про себя решил, что немцы не заставят себя долго ждать, и не ошибся.
Танки ползли по полю, за ними машины с прицепленными пушками и зенитками, а пехотинцы шли вдоль насыпи железной дороги.
Это безмятежное движение могло в каждое мгновение окунуться в грохот выстрелов, взрывы и крики раненых. Но ничто не нарушало безмятежности.
Эбербах внутренне даже обрадовался, думая, что русские не выстроили в этом месте обороны. Железная дорога возле деревни Головлёво поворачивает вправо к Орловскому шоссе. И группа тоже повернула вправо и чуть ли не в лоб столкнулась с русскими танками. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что это тридцатьчетвёрки. И одного русского снаряда хватило, чтобы стопятидесятимиллиметровая пушка превратилась в кусок искорёженного железа.
Немецкие танки заспешили вперёд в надежде, что быстрая атака заставит русских отступить, а им позволит выйти на шоссе. Но не получилось: один танк подбит, а две зенитки, пытавшиеся поддержать танки, только начали доворачивать хоботы стволов, но от разорвавшегося вблизи осколочно-фугасного снаряда и пушки, и прислуга закачались и повалились на землю.
Эбербах, взглянув на карту, подумал, что оттуда до Мценска всего ничего. У него затеплилась надежда, что к вечеру он будет в Мценске, и он посылает в помощь группе ещё танки и ещё пехоту, надеясь, что они проломят русскую оборону и очистят путь на Мценск.
Воодушевлённые подкреплением немцы опять затеяли атаку. Шесть тридцатьчетвёрок рассеяли надежды Эбербаха, как дым. Четыре его танка замерли, пронзённые семидесятишестимиллиметровками, остальные не стали испытывать судьбу и повернули обратно.
Правда, под вечер одного русского монстра подбили. Он своим чёрным силуэтом на фоне серого неба радовал глаза немецких артиллеристов. Но другой железный монстр зацепил тросом подбитый и уволок с собой на буксире. И ничего с этим поделать не смогли ни танки, ни пушки Эбербаха. И от этого стало горько и ему, и артиллеристам.
С другой стороны шоссе пехотинцы и танки спешат в сторону Шеино. И никто им не мешает. Только на подходе к деревне их встречают русские танки. Несколько раз солдаты и танки Эбербаха наскакивали на позиции русских, и несколько раз их отбрасывали.
Бертольд спрашивал себя:
– Будет ли конец этому безумию?
Новый механик-водитель не внушал доверия. Но, как говорится, что дали, то дали, и поди разбери, хорош он или плох, пока не побудешь с ним в бою и не поймёшь, как он чувствует машину, и как понимает складки местности, и где на открытом простреливаемом пространстве прибавить ходу, чтобы побыстрей проскочить опасный участок, где затаиться в кустах и ждать, когда русские зазеваются и можно всадить им снаряд в бок, чтоб успокоились навсегда.
Танки Эбербаха, словно собравшись с силами, то наваливались на деревню, то откатывались, и так несколько раз. Они словно морские волны, которые безуспешно бились о каменный мол.
Бертольду, а верней его танку, пока везло. Ничего такого, что бы заставило похолодеть или волосы под шлемом зашевелиться, не случалось, если не считать пулемётную дробь пуль, стучавших по броне, но к этому относились спокойно, как к неизбежному звуку в наступлении. Бертольд понимал, что целятся в пехоту, и, пока пулемётчик водил стволом влево-вправо, пули неизбежно попадали в танк.
Это бесконечное движение туда-сюда надоело всем до чёртиков, хотелось остановиться и немного отдохнуть. Но два танка дымили, и их вид не вызывал ничего, кроме горечи и злобы на русских. Только ближе к вечеру вошли в деревню. Русских там не было. Бертольд подумал, что их и не было, но ребристые следы говорили об обратном.
Танк двигался осторожно, ожидая каждую секунду получить от затаившихся русских бронебойный в борт. Бертольд крутил головой, как заведённый, и никогда так, как в этой неопределённости, не чувствовал себя безумно усталым и, мокрый с головы до ног от перенапряжения, хотел только одного, чтобы скорей наступила ночь. Посланные вперёд пехотинцы вернулись и, постучав по броне, сказали высунувшемуся из люка Бертольду то ли радостно, то ли нет:
– Русские ушли.
У Бертольда даже не осталось сил для радости, он просто провалился в небытие. Голос радиста вывел из полудрёмного состояния:
– Командир, командир, вызывают.
В наушниках стоял треск, и сквозь хрипы и щелчки расслышал:
– Где находитесь?
Долго не мог ответить, пытаясь понять, что от него требуют, а голос назойливо повторял:
– Где находитесь?
Наконец понял, что от него хотят, и выдавил из себя:
– В Шеино.
Больше ничего не спросили, и Бертольд, надеясь, что о нём до утра забудут, закрыл глаза. Накопившаяся усталость последних дней давала о себе знать. Нужен отдых, хотя бы три дня не мчаться в атаку, не вздрагивать от ударившей в лоб танка болванки, а просто посидеть в тишине и покое, потягивая вино или наслаждаясь чашечкой пусть хотя бы суррогатного кофе, вдыхать приятный аромат и ненадолго забыть о войне, а вспоминать о доме и мирной жизни.
Шкадов ждал, приказа высовываться из засад не было. Он и сам оценил удары из-за засад: и немцев долбят, и сами почти потерь не несут.
Вот и сейчас три зелёные ракеты взмыли вверх. Пора. Мотор гудит, набирая обороты, танк вздрагивает, как гончая перед командой «вперёд» выскакивает из орешника и замирает.
Немцы смотрят вперёд, откуда по ним бьют противотанковые пушки. Им просто надо добраться до орудий, стереть их в порошок и мчаться дальше. И казалось, что им это удастся. Ещё чуть-чуть – и они ворвутся на окопы русской пехоты, и всё. Но вдруг два танка останавливаются. В непрерывном грохоте никто бы и не обратил на это внимания. Мало ли что может быть, может, на мину наехали, может, сломались. Но они неожиданно сначала задымили, а потом выбросили вверх языки пламени. Но кто, откуда? Да вот же русские танки, появившись из кустов, сделали своё чёрное дело и исчезли, как растворились.
Танковый бой длится мгновение. Выскочил, выстрелил – и в кусты. И опять выскочил, выстрелил и исчез. Немецкие снаряды перепахивают место, где ты только что был. И уже с другой позиции выскакиваешь на них. Мгновение на доворот башни, немецкий танк в перекрестье, грохочет выстрел, танк слегка подаётся назад, снаряд вонзается в серую броню с крестом. Танк вздрагивает, скребёт гусеницами, словно хочет уползти из опасного места, но двигатель молчит, и башня, поворачиваясь, замерла на одном месте. Экипаж, откинув люки, выскакивает, как пробка из шампанского, прячется позади танка. Пулемёт русских их здесь не достанет. А танк дымит, обдавая запахом гари.
Когда танк откатился обратно, Шкадов почувствовал холодок по спине. Он был весь мокрый. Сил нет, но бой ещё не кончился. Когда немцы отползут обратно, можно отдышаться и перекурить. Но пока они наступают, надо держаться и смотреть в оба, а то можно схлопотать болванку, и боезапас хлопнет так, что живых не будет. И ещё пару раз русский танк выскакивал из засады, и несколько танков с крестами стали недвижимы, словно его снаряды поставили на них крест…
Катуков после тяжёлого дня сидел неподвижно и, казалось, спал. Сколько нервов и сил потрачено за эти дни на бои. Одно радовало, что немцев хорошо проредили, правда и самим досталось, и понимание того, что каждое движение фашистов стоило им немалой крови, воодушевляло. Что думал Катуков об этих боях, потом по просьбе Сталина напишет в брошюре «Танки в бою». Но это будет потом, а сейчас немцы наступали, и их надо бить, бить так, чтобы лезть напролом, нахрапом охота у них пропала.