Лелюшенко решил, что повторить успех на этом же месте не удастся, и поэтому увёл все свои силы к деревне Первый Воин. Тем более немцы частью сил двинулись на Новосиль, а частью со стороны Болхова. Это волновало его, вдруг немцы обойдут его, и придётся пробиваться из окружения.
Здесь, недалеко от села Первый Воин, на другом берегу речки Лисица, и решили строить оборону. Речка небольшая, полтора-два метра, но берега высокие. Здесь и решили держать оборону.
Пехота принялась за окопы. С высокого берега поле за рекой просматривалось хорошо. Рыть мокрую землю – весёлого мало, одно хорошо – лопата вглубь идёт легко, а вот пласт отскакивает только после удара о землю, и то не всегда с первого раза, так что напахались по полной. Только в редкие минуты отдыха, накрыв голову шинелью, курили и наслаждались духовитым запахом махорочного дыма.
Немцы не появлялись, так что на окопы полного профиля времени хватило. Думая, что пехота может не выдержать напора немецких танков, Лелюшенко поставил в капониры в её боевые порядки лёгкие танки, а на фланги отправил катуковцев, решив, что немцы не полезут по Тульскому шоссе, а будут обходить. Но мост через Лисицу не взорвали, как бы приглашая немцев наступать здесь.
Но Эбербах не спешил к мосту; идти напролом, спускаясь к реке и поднимаясь по оврагам, когда первый подбитый танк станет непреодолимой преградой всем остальным, он посчитал безумием, тем более русские построили оборону вокруг моста.
Пока немецкие пушки, вгрызаясь снарядами в землю на позиции пехоты, крушили окопы, танки наползали.
Бэтэшки, поставленные в боевые порядки пехоты, не спасли положения. Их сорокапятимиллиметровые пушки не могли пробить в лобовую броню немецких танков, а своя тонкая броня не спасала от прямых попаданий, поэтому преградить путь немецким танкам они не смогли. Один ворвался и стал утюжить окопы, но вдруг, охваченный ярким пламенем, замер и затих. Другие заползали наверх к окопам. Когда доберутся – всё, оборона будет прорвана.
Катуков ждал своего часа, и он настал. Тридцатьчетвёрки выскочили из засад, из леска наперерез немцам, ударили в борта и мгновенно исчезли.
Немецкие артиллеристы ещё крутили маховики наводки, а танков красных и след простыл. Если б не три горящих с крестами на башнях танка, никто бы не поверил, что это сделали русские танки. Но приказа отступать не было. Эбербах надеялся сегодня протаранить русскую оборону и этим загладить свою вчерашнюю неудачу и перед собой, и перед Гудерианом.
Но русские танки возникли словно ниоткуда, огрызнулись огнём и исчезли, как растворились. Теперь уже два танка в дополнение к трём горели. И опять немецкие артиллеристы не успели, зато русские, выскочив третий раз из-за пригорка, ударили по двум ближайшим зениткам. Одна вздрогнула и завалилась набок, другая, получив снаряд, отпрыгнула назад, словно чего-то испугавшись.
И вдобавок четыре танка запылали. Это был конец. Эбербах, опустив голову, скомандовал:
– Отступаем.
И горечь вчерашнего дня вонзилась ему в сердце. И он отвернулся, чтобы никто не видел, что он чуть не плачет.
Шкадов ждал команды и сквозь тарахтение дизеля прокричал механику:
– Дам команду, выскочишь на позицию, сделаю выстрел, максимум два, сразу назад – и бегом на другую позицию.
Мехвод не ответил, но наклонился вперёд, прильнув к смотровым щелям, понимая, что командир говорит дело, а чуть зазеваешься, немецкие зенитки долбанут так, что пиши пропало.
Вредная это штука – немецкая зенитка. Сколько ребят под её огнём полегло – и не сосчитать. Но воевать придётся, замер, напрягся, ожидая команды, и, чтобы хоть как-то успокоить напряжение, сжимал в кулаки пальцы, разжимал и опять сжимал.
Прошло неизвестно сколько времени, и вдруг командир толкнул ногой в плечо. Машина взревела и выскочила из перелеска, качнулась взад и вперёд и замерла.
Механик видел, как немецкие зенитчики бешено крутят маховики, доворачивая ствол. Теперь кто кого, зависит от скорости работы наводчика. Вдруг громыхнул выстрел, танк вздрогнул, качнулся назад, а ещё через мгновение зенитка качнулась и упала на бок. Наводчик, выпучив глаза, пригвождённый осколком к спинке сиденья, захрипел и опрокинулся вместе с ней, подносчик снарядов вздрогнул и, уронив снаряд, упал на него сверху и больше не поднялся.
Второй снаряд помчался в сторону немецкого танка, и, что с ним стало, механику смотреть было некогда. Включил заднюю передачу, танк приподнялся и отпрыгнул назад. Кусты затрещали под ним. Долго откатываться не стал, остановился и, крутанувшись, въехал в какую-то ложбину и замер. Механик ждал команды, командиру видней, он сидит выше. Одно радовало, что зенитка приказала долго жить, а могла бы, чуть они зазевайся, доставить им хлопот, а может, и хуже.
Механик, подавшись вперёд, только сейчас почувствовав холод на спине, понял, что она мокрая от пота. А бой не кончился, и сколько раз ещё придётся выскакивать под огонь немецких зениток, которые хоть и поредели, но не кончились совсем.
Командир ждал команды, но нервы не выдержали, и он скомандовал: «Вперёд!» Машина взревела, дёрнулась, соскребая мокрую траву, рванула вперёд.
Немцы отсюда никого не ждали, но всё равно их башни стали доворачивать. Механик нервничал и хотел крикнуть командиру: «Стреляй, стреляй, а то они нас укокошат».
Но вслух только громко выругался. Снаряд прилетел неизвестно откуда. Танк встряхнуло, и он замер. На секунду всем показалось, что подбиты и пора уносить ноги. Но мотор тарахтел, и командир, прильнув к окуляру, кричал сам себе:
– Не уйдёшь, гад. Получи.
Грохот от выстрела и лязг откатника слились воедино. Танк вздрогнул от собственного выстрела. А потом командир сильно толкнул механика в плечи. А тот словно ждал этого, до пола нажал педаль газа. Из-под гусениц вперёд вылетели комья грязи и земли; пробуксовав, танк откатился назад. Все облегчённо вздохнули:
– Пронесло.
Но радоваться было ещё рано, бой не кончился. И опять всё грохотало, и бронебойные, как толстые шершни, носились и с одной стороны, и с другой. Их жала протыкали броню и корёжили всё, что попадалось им на пути.
Но немцы к обеду отступили, и наступило затишье. Короткий октябрьский день спешил к завершению. Медленно наползали сумерки, и стало почти не видно, как дымят подбитые немецкие танки. А потом они, догорев, растворились в наступившей тьме. Только приносимый ветром запах гари говорил, что они ещё стоят там, где их достали снаряды краснозвёздных танков.
Дневной бой не порадовал Эбербаха, он не находил себе места. Сил потрачено много, но русские так и остались на своих рубежах. И что докладывать Гудериану, что не смогли одолеть русских, и что ответить на его вопрос: «Почему?»
Ответа Эбербах не знал, и это не давало ему покоя. Утром надо землю грызть, а раздавить русских и открыть путь на Мценск.
Едва стало светать, разведка помчалась в деревню Первый Воин. Деревня была пуста, только перепуганные крестьяне, заслышав стрёкот мотоциклов, настороженно выглядывали в окна на улицу.
Новость, что русских нет в деревне, не обрадовала и не огорчила Эбербаха. Он сидел и ломал голову, где русские и что ещё они ему приготовили.
Танки, грохоча по булыжнику шоссе, переползли по мосту речушку Лисицу и стали подниматься в гору к деревне. Никто не ждал, что русские здесь. Поняли, когда первый танк вздрогнул, задымил и загорелся.
Экипаж успел выскочить, а обездвиженный танк, перекрыв дорогу, остался стоять в ожидании ремонтников. В овраге на дороге, поднимавшейся от реки, его не объехать. Рисковать немцы не стали, решив, что благоразумнее отойти, и отошли.
Но день ещё только начинался, и надо что-то делать, Берлин не любит ждать. Гудериан будет каждую минуту теребить, спрашивая:
– Ну что там у вас?
Этого Эбербаху не хотелось, и он скомандовал:
– Вперёд!
А больше ничего не оставалось делать.
А в это время на три изготовившиеся зенитки выскочили русские танки. Навести орудие на ближайший танк прислуга не успела, он появился как чёрт из табакерки. Грохнул выстрел. Зенитка вместе с прислугой изорвана в клочья, две другие вроде и попали в танки, но русские не стали продолжать бой, развернулись и ушли. Но перед уходом тремя снарядами накрыли другую зенитку. Она, словно решив, что больше не будет воевать, задрав ствол вверх, так и осталась стоять над полёгшими вокруг зенитчиками. Кто-то из раненых, прижимая ладонь к кровоточащей груди, стонал и, превозмогая боль, кричал:
– Санитар!
Но никто не отозвался. А его голос, зовущий на помощь, становился всё тише и тише, пока совсем не стих.
Гудериан, когда ему доложили, был вне себя, он рвал и метал, третья танковая завязла в боях под Болховом, и бросить её в наступление вместе с четвёртой не получалось. И ко всему тому, что дороги стали непролазными, солдаты устали до безумия. И он проигрывал эту кровавую гонку, другие армии доберутся до Москвы быстрее, чем он. И осознание своей никчёмности выводило из себя, а ещё проклятая погода, которая действовала заодно с русскими, замедляя движение его армии к Туле.