«№ 325
Директива ставки ВГК № 002517
Заместителю начальника Главного автобронетанкового
управления, командующим войсками Брянского фронта
и Орловского военного округа
О ФОРМИРОВАНИИ И ЗАДАЧАХ 1-го ГВАРДЕЙСКОГО СТРЕЛКОВОГО КОРПУСА
2 октября 1941 г. 05 ч. 20 мин.
Для ликвидации противника, прорвавшегося в районе Глухов, Севск, Ставка Верховного Главнокомандования приказывает:
1. Сформировать 1-й гвардейский стрелковый корпус.
2. Командиром 1-го гвардейского стр. корпуса назначить генерал-майора тов. Лелюшенко. Штаб корпуса к вечеру ЗЛО сформировать распоряжением начальника Главного управления формирований и начальника управления кадров.
3. 1-й гвардейский стр. корпус подчинить непосредственно Ставке Верховного Командования.
4. В состав корпуса включить: 5-ю и 6-ю гвардейские стр. дивизии, 4-ю и 11-ю танковые бригады, 6-ю резервную авиационную группу в составе двух истребительных ав. полков, одного шап и одного полка Пе-2, отд. мотоциклетный батальон и полк PC.
5. Корпус сосредоточить:
Штаб корпуса – 4.10 в Мценске;
5-ю гвардейскую стр. дивизию – в районе Мценск, ст. Отрада; начало погрузки 18.00 2.10.
6-ю гвардейскую стр. дивизию – в районе ст. Мценск, ст. Чернь; начало погрузки 18.00 2.10.
4-ю танковую бригаду – в районе ст. Мценск, ст. Отрада; начало погрузки на ст. Кубинка в 12.00 2.10.
11-ю танковую бригаду в районе ст. Думчино; начало погрузки на ст. Костерево в 9.00 ЗЛО; противотанковые полки – Орёл 2.10.
6. Сосредоточение корпуса закончить не позднее 5.10 с тем, чтобы с утра 6.10 быть готовым нанести удар по прорвавшейся группировке противника.
7. Получение подтвердить.
(ЦАМО. Ф. 48а. Оп. 3408. Д. 4. Л. 311, 312. Подлинник.)
По Тульскому шоссе, словно река, двигались телеги, легковые и грузовые автомобили; всё это было под завязку забито узлами, чемоданами, ящиками. По краю дороги с мешками за спиной шли старики, женщины, ведущие за руки детей. Среди этой разношёрстной толпы выделялись воинские подразделения, мелкие группы солдат и одиночные бойцы. И над всем этим витали панические слухи:
– Немец обходит.
Люди, покинувшие захваченный Орёл, спешили в Мценск. Война всколыхнула людей, и они шли в надежде подальше убраться от бомбёжек, стрельбы и страшащей неопределённости.
Маленький районный центр Мценск никогда не видел на своих улицах такого столпотворения. Весь город был заставлен грузовиками, между ними втискивались легковушки, подводы прижимались к заборам. И все, абсолютно все о чём-то судачили и беспрерывно курили. Чаще всего были слышны слова «Орёл», «немцы».
Многие в военной форме были какие-то растерянные, словно выбитые из колеи. И машины, и подводы, кому не хватило места в центре, не останавливаясь, исчезали в окраинных улицах. Только лошади, радуясь этой случайной передышке, срывали торчащую из-под заборов, уже слегка пожелтевшую траву и неторопливо жевали. И над всем этим витало одно тревожное:
– Немцы взяли Орёл. Немцы взяли Орёл. Скоро будут в Мценске.
Вдруг появился полковник, он резко отдал приказы. И вся эта масса зашевелилась, забегала и торопливо попрыгала в машины, уселась на подводы и направилась к выходу из города. Улицы и переулки опустели. Только несколько легковушек и грузовиков осталось стоять на месте, словно то, что немцы взяли Орёл и скоро будут в Мценске, водителей не касалось.
После взятия Орла в Москве, на самом верху, все были в шоке. Столицу с юга прикрывать нечем. Три армии, что составляли Брянский фронт, оказались в окружении или в полуокружении. И в ожидании приказа об отступлении топтались на месте. А генерал Ерёменко, кто, собственно, и был виноват в случившемся, раненный, отлёживался в госпитале, свалив вину за всё произошедшее и за сдачу Орла на генерал-лейтенанта Тюрина.
По приказу из Ставки военной прокуратурой было произведено расследование обстоятельств сдачи Орла. После этого командующий войсками Орловского военного округа генерал-лейтенант Тюрин, представ перед Военной коллегией Верховного суда СССР, был осуждён на 7 лет лишения свободы, но через три дня судимость была снята, и с понижением в звании до генерал-майора он продолжил служить. А другие герои-беженцы отделались лёгким испугом или вообще ничем. Ни один мост от Орла до Мценска, да и в самом Орле, не был взорван, и ни с кого за это не спросили. Ни с кого.
Но события шли своим чередом, не останавливаясь ни на минуту, и что будет дальше, никто не знал: ни с немецкой стороны, ни с нашей.
Три армии Брянского фронта, оказавшись в тылу вермахта, не давали Гудериану покоя ни днём ни ночью; сначала надо решить эту проблему, а только потом двигать дивизии на Тулу. Но его дивизии вязли в бесконечных боях с окружёнными, а русские не то что не желали сдаваться, а рвали в клочья заслоны и, теряя раненых и убитых, рвались на восток.
Гудериан нервничал, время работало не на него. Осень. Хорошо, если октябрь порадует погодой. Но он угнетал дождями. Машины снабженцев вязли в грязи по самые уши. И горючее, и снаряды не попадали вовремя в дивизии, и тот бензин, что всё же оказывался у тех, кому предназначался, безудержно тратился на борьбу с распутицей. В Берлине считали, что всего достаточно и армия Гудериана продолжает двигаться в сторону Москвы. Детали их не интересовали, словно трудностей нет совсем.
Но это было не так. Машины, застревая, ревели, перемешивая грязь, но едва-едва ползли. Вторые сутки без перерыва льёт дождь. Шоссе похоже на речку. Вода стекает, наполняя кюветы доверху. Идти по полю рядом с дорогой пехотинцам тяжело: сапоги вязнут, и вода хлюпает, как на болоте, и они с завистью смотрят на ползущие машины, чертыхаясь и проклиная дождь и воду под ногами, и матерятся, словно это русские виноваты в бесконечной мерзкой погоде.
А далеко-далеко в Берлине Гитлер напыщенно сказал:
– Ради высоких целей солдат вермахта должен терпеть все тяготы войны. На то он и солдат.
И никто не возразил, все с ним согласились, а что ещё окружавшим его генералам оставалось делать. Скажешь слово против – и пойдёшь где-нибудь в загородном домике цветы выращивать, и никто не подаст руку, как прокажённому, не позвонит. Все сделают вид, что ты умер. Так что лучше или молчать, или соглашаться, что они и благоразумно сделали.
Каждое событие на войне, да и в жизни, вызывает другое, и они свиваются в непрерывную цепочку.
В ночь на 3 октября командующий Московским военным округом генерал-лейтенант Артемьев по телефону приказал полковнику Баканову поднять по тревоге Тульское оружейное военно-техническое училище, а потом позвонил секретарю обкома Жаворонкову и просьбой, звучащей, как приказ, сказал, что надо направить под Мценск полк НКВД и максимум истребительных батальонов.
И пока они разговаривали, курсантов по тревоге построили на училищном плацу и объявили приказ:
«…училищу с двумя ротами сапёрного батальона 330-й стрелковой дивизии выступить из Тулы в 14.30 3 октября и к 20.00 3 октября занять для обороны рубеж по северо-восточному берегу реки Зуша в районе города Мценск с задачей прикрыть шоссейную дорогу на Тулу. Подготовить минирование шоссе на участке Мценск – Самозвановка. Оборонительные работы и подготовку минирования закончить к 6.00 4 октября…»
Своего транспорта в училище не было, забрали городские автобусы. И если б не пушки, прицепленные к ним, то можно было подумать, что курсантов везут на уборку картошки или свёклы. Переполненные автобусы тарахтели, скрипели, водители негромко материли дорогу и слякотную погоду.
Курсанты вначале молчали, сознавая, что везут их не на танцы, а потом успокоились, и автобусы наполнились шутками и папиросным дымом.
Проехали по Мценску, поглядев на высыпавших посмотреть на них жителей, к обеду были на месте. До Орла оставалось километров пять, не больше. Остановились: вся дорога была забита подводами с беженцами, которые, проезжая мимо, с надеждой и горечью смотрели на курсантов. Водители курили, дожидаясь, когда курсанты вынесут из проходов ящики со снарядами и отцепят пушки. Развернув машины, поехали в сторону Тулы, подсаживая по дороге кто женщину с ребёнком, кто деда с котомкой – в общем, многих, многих безлошадных, измочаленных дорогой и страшными неожиданными событиями беженцев, – и, не переставая курить, повезли в Тулу.
Курсанты, которые должны после окончания училища стать командирами взводов, ремрот по артвооружению, огляделись, покурили и стали копать окопы. Верхних командиров пока не было, так что копали по договорённости о разграничении позиций между майором Каменским и командиром мотоциклетного полка.
Холодный дождь и пронзительный ветер не радовали. Но земляные работы согрели быстрей, чем ожидали. Остановились, перекурили и опять взялись за лопаты. К вечеру поспел обед. Но больше всего порадовал горячий сладкий чай. Обильный обед означал, что они на фронте и училищная столовка с жидкой баландой осталась в прошлом.
Папиросы кончились, и пришлось, морщась при каждой затяжке, довольствоваться махоркой. Хорошо бы костерок, но капитан, кивнув на небо, посмотрел на носки своих измызганных в глине сапог, сказал строго:
– Светомаскировка. Нельзя.
Пушки руками растащили по капонирам, а свежую глину на брустверах забросали мокрой листвой. Ждали немцев, но они не появлялись. И эта неопределённость угнетала всех, а больше всего их командира. Он боялся проморгать появление немецких танков. Ходил взад-вперёд, и сам маялся, и курсантов тормошил. Им, с непривычки уставшим после рытья окопов и капониров, хотелось завалиться куда-нибудь под куст и дать рукам и спине роздых.
К ночи, выставив боевое охранение и часовых, курсанты свалились спать. Капитан никак не мог успокоиться и всю ночь бегал то к боевому охранению, где подолгу сидел, прислушиваясь, то назад к линии обороны и опять к боевому охранению. Но на той стороне, откуда ждали немцев, было тихо. И это сильно тревожило его.
Два грузовика, гремя бутылками в деревянных ящиках, остановились на дороге, перегороженной берёзой на козлах, и гражданские водители в промасленных фуфайках, выскочив из кабин, спросили стоявшего с поднятым воротником шинели солдата:
– Груз-то кому?
– А что за груз? – дёргая плечами, чтобы промокшее насквозь нижнее бельё отлипло от спины, спросил часовой.
– Из Тулы бутылки с горючей жидкостью. Для немцев подарки.
Разоспавшихся курсантов подняли на разгрузку. Они повздыхали, выбираясь из блиндажа под дождь, и быстро играючи сгрузили пахнущие керосином ящики на дорогу, посмеявшись при этом, что не им сорокаградусной доставили, а немцам «огненной воды», растащили бутылки по окопам и пошли досыпать.
Капитан посмотрел на бутылки и подумал, что это небольшой довесок к их пушкам с изношенными стволами. И бессонная ночь и переживания так вымотали его, что, присев в блиндаже, закрыл глаза и провалился в сон.
Рано проснувшиеся курсанты, стараясь не шуметь, потихоньку стали выходить на улицу покурить. Но и от этого почти не слышного движения капитан открыл глаза, вышел на воздух. Курсанты, завидев его, пряча дымящиеся самокрутки за спины, гаркнули:
– Здравия желаем, товарищ капитан!
Он отмахнулся, понимая, что сейчас не до устава. Постоял, пытаясь разогнать сон, и пошёл к боевому охранению. Вчерашняя тишина не изменилась, а стала ещё напряжённей. Не выдержал и пошёл к пограничникам, но и у них было тихо, и они тревожились. И комполка сказал поникшему капитану:
– Не волнуйся, немцы тихо наступать не будут, загрохочет так, что мало не покажется.
Помолчал и добавил:
– Ещё навоюемся.
Немного успокоенный капитан вернулся к своим. Зашёл в блиндаж, сел и, привалившись к стене, заснул, но перед тем, как заснуть, подумал: «Вот они, почти мальчишки, а скоро бой, и кто из них останется в живых, а кто сложит голову…»
Но сон был спокойный, и снились ему жена и пятилетний сын, и на душе было спокойно, так, словно войны нет.
Утром ему приказали выделить взвод для десанта на танки Гусева. Долго думал, кого послать: можно сборную солянку, но лучше один взвод, где все друг друга знают, как-никак два года вместе проучились. Он так и поступил.
Оставшимся в обороне было немного обидно, что не их выбрали для такого, как им казалось, важного, героического дела. Поэтому собрались, покурили, вполголоса поругали капитана за его решение и разошлись, понимая, что ничего не смогут сделать, а только подчиниться.
Когда грязные, измызганные курсанты добрели до своих, и хоть все были живы, их вид и понурые лица не порадовали капитана. Рассказывать вернувшимся особо было нечего. Они с ещё не прошедшим возбуждением курили, думая, что им здорово повезло. Будь это осколочный, а не бронебойный снаряд, лежать бы им рядом с подбитыми кавэшками.
Пока десантники вели бой на окраине Орла, на станцию Мценск прибыли 4-я и 11-я танковые бригады.
Катуков помчался в сторону Орла в надежде встретить хоть какую-нибудь войсковую часть, чтобы узнать, как обстоят дела, где немцы и сколько их.
Навстречу по Орловской дороге непрерывным потоком, покряхтывая на ямах, тянулись машины; за ними, поскрипывая и почти не отставая, спешили подводы.
Остановили трёхтонку с военными. Из кабины вышел высокий человек с недовольным лицом, в мокрой шинели с петлицами генерал-лейтенанта, представился. Оказалось, что это командующий Орловским военным округом Тюрин. Вместе со своим штабом он направлялся в Мценск. Что происходит в Орле, каковы силы немцев и где они сосредоточены, ни сам Тюрин, ни его штабисты сказать не могли. Знали они только одно: город занят врагом… Тюрин не стал рассказывать, что находился в штабе на южной окраине города, когда совершенно неожиданно вбежал посыльный и сообщил ему, что в Орёл с запада ворвались вражеские танки. И он, прыгнув в машину, умчался в сторону Мценска.
И Катукова, и прибывшего следом генерала Лелюшенко охватила тревога. Надо было что-то решать, и они вернулись в Мценск.
А утром 4 октября послали две разведгруппы на танках в Орёл. Одной командовал капитан Гусев, а другой – лейтенант Бурда.
Знал бы Лелюшенко, что у третьей гудериановской дивизии на ходу всего сорок танков, а у него почти сто, но он этого не знал, а думал, что у немцев танков штук двести, как и положено по штату, но зачем-то послал танки на разведку. На что надеялся? Наверное, решил, что при виде наших танков немцы разбегутся, но он ошибался.
Капитан Гусев был смелый человек, но рваться в занятый немцами город – это сродни безрассудству. Десант на броне, взвод курсантов Тульского училища, не волновался о предстоящей встрече с немцами, а больше курсанты боялись слететь с трясущегося танка, цеплялись за всё, что только можно.
Город словно вырисовывался из рассвета. Вдруг глухо прозвучал выстрел, и немецкий снаряд, звонко скользнув по броне, унёсся в сторону. Другого прилёта курсанты ждать не стали. Их как ветром сдуло. Спрыгнули, приземлились прямо в грязь, поднялись, на мгновение замерли, глядя вслед двум ползущим кавэшкам, ожидая, что будет дальше.
Замаскированные немецкие зенитки не сразу, но подбили две кавэшки у въезда в город. Так они и простояли до его освобождения.
Курсанты поняли, что если они будут стоять на месте, то и им жить недолго, поэтому кустами вдоль дороги поспешили обратно.
Один танк прорвался в Орёл. И там, протаранив стоявшие в ряд грузовики, сгорел возле вокзала, подбитый стомиллиметровой гаубицей, от которой даже броня КВ не спасает.
Может, остановись они на дороге на Мценск, они бы дороже продали свои жизни. Если у немцев и была паника при их появлении, то она быстро прошла.
Второй разведгруппе повезло больше. Они не полезли в Орёл, а остановились в орешнике на окраине. Прибежавший парнишка сообщил, указывая на видневшийся вдалеке сарай:
– Там у немцев пушка спрятана. Большая. – Он развёл руками, словно хотел показать размеры орудия.
Лейтенант Бурда понял, что легко в город не пробиться, а бросаться вперёд очертя голову равносильно самоубийству, поэтому рисковать не стал, понимая, что в городе танки пожгут, получится ни разведки, ни боя, и отошёл.
Гудериан сам приехал взглянуть на подбитые на окраине Орла две кавэшки, помахал ручкой стоявшим в отдалении зенитчикам, как бы говоря: «Молодцы».
И про себя решил, что это, наверное, последнее, что русские имели. Дорога на Тулу открыта или почти открыта. Полковник Эбербах не подведёт. Он давно дивизии стоит. Но порядок нарушать никто не смеет. Полковник не генерал и командовать может только полком. Станет генералом, тогда наверху, может, и дадут дивизию. А сейчас, как говорится, порядок превыше всего.
Ещё раз с удовольствием взглянул на железных русских монстров, сел в машину и поехал в штаб, напевая по дороге:
– Тула, Тула, скоро я приеду…
Штабные, почувствовав приподнятое настроение шефа, заулыбались. Пока дела идут хорошо, а мелочи скоро сами собой рассосутся. Гудериан долго смотрел на карту: Мценск, Плавск, Тула.
В Туле небольшая передышка – и быстрей на Москву. Одно тревожило, как сильно разбиты дороги, про мосты решил, что русские их взорвали. Но его сапёры справятся, им не впервой. И не такие реки преодолевали, а уж пяток захудалых речушек – не такая уж непреодолимая преграда.
Солдаты уже топочут ножками, им хочется быстрей добраться до Москвы и Рождество встретить дома, пусть не всем, но многим.
И ему отдых не помешает. Мало ли он намесил русской грязи и наглотался дорожной пыли?! Пусть, пусть на самом-самом верху этого не забудут. А пока всё идёт почти по плану. И он отдал приказ о наступлении.
Бумагу ещё не успели допечатать, а солдатское радио уже донесло до всех и каждого её смысл. Солдаты, довольные, качали головами и говорили друг другу так, словно только им известна тайна о предстоящем наступлении, словно война только началась, и нет ещё ни крови убитых товарищей, ни бесконечного грохота и свиста осколков, грохота, рвущего ушные перепонки и заставляющего вздрагивать в страхе сердце:
– Наступаем.
Все думали, что скоро будут в Москве, а это конец войне, и Рождество они будут встречать дома и забудут эту чёртову страну, эту чёртову погоду, а будут наслаждаться жизнью в кругу родных и ловить восхищённые взгляды детворы, загадочные и манящие молодых фройляйн и ласковые матерей.
Утром немецкая разведка выехала из Орла. Все думали, что русские где-нибудь возле Мценска. Но когда снаряд разворотил борт танка, а следующий в клочья порвал бронетранспортёр, а потом ещё один танк, они, не дожидаясь других прилётов, быстро развернулись, подцепили два подбитых танка другими танками и умчались в Орёл.
Гудериану такой поворот событий не понравился, но он подумал, что это русские танки, которые не сунулись в город, а ждали возвращения своих. Этому событию он не придал никакого значения и поэтому выдвижение к Мценску не отменил, решив про себя, что Эбербах разберётся, он и не из таких переделок героем выходил. Только дождь огорчал Гудериана. Рваные серые облака висели низко, авиация не поможет, а жаль, понадеялся на внезапность. И недолго думая, скомандовал:
– Вперёд!
Колонны, столпившиеся на выезде из Орла, сдвинулись с места и поползли в сторону Мценска. Хотелось бы прибавить скорость, но дорога после прохода танков превратилась в месиво. И Гудериан, понимая, что бессилен перед погодой, подумал: «Хорошо хоть, вообще двигаются».
Ему оставалось только ждать. Расстелив перед собой карту, он смотрел и прикидывал расстояния. Но мелких стычек не избежать, а дальше взять Тулу, собрать армию в кулак – и на Москву. И он своим приказом воодушевлял их.
– Солдаты 2-й танковой армии! Мои друзья! Вы достигли больших успехов в наступательной войне. Ваше мужество, ваша верность выше всякой похвалы. Суровая русская зима вступила в свои права. Она приносит бесчисленные трудности, которые, пожалуй, труднее преодолимы, чем противник. Мы должны вести войну и одержать победу не только против русских, но и против их страны и её сурового климата. Я знаю, что могу надеяться на вас, когда речь идёт о Германии.
Солдат не надо было воодушевлять. Они думали не о наступлении, а о Рождестве, которое встретят или в Москве, или дома.
Рассветало. Из темноты прорисовывались кусты, торчащие вдоль дороги. Старший лейтенант Бурда ждал. Скоро должны показаться немцы. И они показались: длинной серой змеёй ползли по шоссе танки, бронетранспортёры и опять танки. Нет, это не основные силы, а бронированный кулак, посланный вперёд, чтобы прощупать оборону Красной армии.
Лейтенант ждал, когда колонна поравняется с засадой. Минута, ещё минута, и момент настал, борта танков и бронетранспортёров выстроились перед его танками, как в тире.
Немцы не ожидали бронебойных, вонзившихся им в борта. Танки от таких гостинцев вздрагивали и, скрежеща исковерканным железом, замирали. Бронетранспортёры лопались, как мыльные пузыри, осыпая дорогу кусками брони, колёсами и гусеницами. Останавливаться и разворачивать орудия в сторону русских на шоссе равносильно самоубийству. Все заметались, забегали, танки загазовали, перекрывая крики раненых. Надо как можно быстрей уносить ноги, и те машины, что остались целыми от этой вереницы, развернулись и умчались в сторону Орла.
Бурда стал уводить своих подальше от этого места, понимая, что второй такой наглости фашисты не потерпят, поберегутся, а значит, не стоит подставлять тридцатьчетвёрки под немецкие зенитки, от которых броня не спасает. Что-что, а стрелять немецкие зенитчики умеют, тем более за каждый подбитый танк получают хорошее вознаграждение.
И Бурда увёл свои танки подальше от этого места. И не зря. Прилетели самолёты с крестами и высыпали бомбы на чадящие неподвижные немецкие танки. Возвращаться к своим не спешил, связи не было, решил подождать, тем более выскакивать на Тульское шоссе не стоило, появятся немцы, и на дороге долго не выстоишь, хоть костьми ляжешь.
Катуков на высоком берегу речки Опухты, недалеко от деревни Ивановское, остановил свои силы и приказал строить линию обороны. Рыть окопы и капониры[3] для пушек под моросящим дождём – та ещё работа. Красноармейцы намахались лопатами так, что спины вспотели, а сыплющаяся без перерыва морось только раздражала их, промокших насквозь.
Но отдыхать некогда, окопы спасут и от осколков, и от пуль. Вот когда загрохочет и застрекочет с немецкой стороны, присядешь в окопе на корточки, и сам чёрт тебе не страшен, поэтому и старались, не жалея сил.
Катуков волновался. Кроме него, наших близко не было, а прикрыть все направления сил не хватало. Очень беспокоила Болховская дорога, откуда немцы могли ударить, а парировать ему было нечем.
Пять километров от окраины Орла до линии обороны курсанты прошли быстро. Все были удивлены их возвращению, доволен только капитан тем, что все вернулись живыми, подумал, что пусть отдохнут, а потом видно будет.
Все приставали с расспросами, только рассказывать было особенно нечего, а про подбитые кавэшки сказали вскользь. Всех удивила атака танков на окраину Орла. Без разведки бросаться вперёд сломя голову ума не надо.
Капитан слушал их и, не проронив ни слова, неодобрительно качал головой. Может, потом он бы и расспросил их, но немцы дали о себе знать. Их артиллерия ударила по окопам пограничников и курсантов. Для них это был первый бой. И капитан, проходя по окопу, приседая при каждом приближающемся свисте, при взрыве прижимался к стенке окопа и закрывал глаза ладонью, потом быстро вскакивал, смотрел в сторону немцев и кричал сидящим на корточках и угнувшим головы в окопах курсантам:
– Не дрейфь, ребята, не дрейфь.
Они, глядя на него, слегка улыбались, хотя взрывы сильно пугали их.
Капитан, посмотрев в сторону немцев, подумал, что это ещё не бой, это только прелюдия, и опять громко крикнул:
– Головы лишний раз не высовывать.
Его крики ободряли всех. А он побежал на позиции своих орудий, думая, как там его курсанты. Ведь скоро полезут немецкие танки, и тогда придётся нелегко. И одна надежда на этих почти пацанов, которые и примут на себя первый удар. Он, стараясь лишний раз не подставлять голову под немецкие осколки, спешил на артиллерийские позиции. Пробираясь от орудия к орудию, смотрел на безусый расчёт и, стараясь не показать своего волнения, повышая голос, говорил им:
– Главное, спокойно, без суеты прицелились, упреждение сделали и стреляйте.
Они, не вставая, отвечали:
– Постараемся, товарищ капитан.
Он, взглянув на них, перебирался к другому орудию. Одно озадачивало молодых ребят, что стволы орудий запредельно изношены, их и списали-то в училище как учебный материал. И стрелять из них по движущимся танкам не с руки, рассеивание будет большим. Если повезёт, попадут, нет – на нет и спроса нет.
Обстрел закончился, и все, отряхнувшись от прилипшей мокрыми комьями к пилоткам и шинелям земли, смотрели в сторону немцев.
Танки ползли по полю медленно. За ними, как привязанная, бежала пехота. Первыми заговорили орудия пограничников. Взрывов не было, били бронебойными. А танки ползли, как заговорённые, и капитану было не по себе. Он уже в сердцах материл пограничников, ругнувшись вслух:
– Черти косоглазые.
Вдруг один танк вздрогнул и остановился, и капитан уже подумал: «Сломалась гадина».
Но танк сначала задымил, а потом пыхнул пламенем из моторного отделения и зачадил. Капитана аж затрясло от радости, сжал кулаки и, потрясая ими перед собой, крикнул, не отрывая взгляда от горящего танка:
– Ура!
И курсанты, видевшие то же самое, что и он, запрыгали от радости и стали обниматься. Вот уже второй и третий танк подбили. Это артиллерия пограничников. Бой уже стал обыденностью, но он только начинался. И капитана охватила страшная мысль, что, если его убьют, как жена сможет управиться с ребёнком без него. Но грохот орудий вернул его в действительность. И вдруг курсантский расчёт радостно закричал:
– Ура, подбили!
Капитан, пригибаясь, подбежал к ним. Курсанты чуть ли не хором крикнули:
– Кащей танк подбил.
Капитан смотрел на полыхающий танк и радовался вместе с ними, подошёл к наводчику, курсанту Кащееву, похлопал его по плечу и, стараясь перекрыть голосом шум боя, крикнул:
– Молодец!
Но тому некогда было отвечать, бой ещё не кончился. Кащеев прилип к окуляру и говорил про себя подползающему немецкому танку:
– Давай ближе, ближе…
И когда до танка осталось всего ничего, он нажал на спуск и крикнул:
– Получи, фашист!
Вертикальный броневой лист танка треснул и разлетелся в разные стороны, обнажив внутренности. Пламя вырвалось наружу через образовавшийся проём.
Но никто не кричал «ура», не прыгал от радости, а, втянувшись в бой, ждали следующего.
Часам к десяти дождь прекратился, все облегчённо вздохнули и даже заулыбались. Катуков порадовался неяркому солнцу в пелене облаков, как хорошей примете, и подумал даже: «Выстоим».
Но долго радоваться не пришлось. Со стороны Орла по Тульской дороге наползали немцы. Нет, они не торопились под огонь пушек Катукова. Отцепили, развернули орудия и без прелюдий открыли огонь.
Недолго немецкие пушки рвали землю перед линией обороны, и могло показаться, что не осталось живого места там, где были окопы и капониры.
Вдруг всё стихло, и танки с крестами стали медленно наползать на оборону. Никто ни с той ни с другой стороны не стрелял, и могло показаться, что не война идёт, а учения и не будет ни с той ни с другой стороны ни убитых, ни раненых.
И Катуков представил, что его артиллеристы, прильнув к окулярам, крутят маховики наводки орудий и ждут, когда танки подползут и снаряд не только достанет крупповскую броню, но и вспорет её, как нож консервную банку.
Треск двигателей наползавших танков раздавил тишину, И вдруг орудия окопавшейся пехоты дали о себе знать. Но не грохот орудий и вспышки выстрелов напрягли немецких танкистов, а снаряды, вонзившиеся в танки, от которых чёрные клубы дыма потянулись вверх. Но остальные ползли вперёд, и первый танк ворвался на позиции мотострелкового батальона. Долго он не прожил, бутылка с зажигательной смесью упала на моторное отделение, и языки пламени заплясали на броне. Танк покряхтел, покряхтел и замер. Но другие уже залезли на окопы и вдавливали пехоту в землю.
Теперь уже ничто не спасёт русскую оборону. И жить ей осталось не более часа, когда отставшая пехота добежит до русской обороны и закончит начатое дело. Паника – хороший союзник, но русские не разбежались, побросав позиции, а продолжали обороняться. Танки ползали по русским окопам, но одни они ничего не смогут сделать. А пехоту прижал к земле пулемёт русских, и бежать ему навстречу и геройски умереть никто не хотел.
Когда снаряд ударил по броне, всё от удара зазвенело, спина Бертольда мгновенно покрылась холодным потом. И ему, и танку повезло – срикошетило. Но это только начало боя, и другой снаряд хоть не пробил броню, но заставил танк содрогнуться, затрещать, заскрежетать. Бертольд и его экипаж содрогнулись вместе с танком, и каждый подумал про себя, сколько ещё так будет везти. И ещё подумал Бертольд: «Неужели они стреляют только в нас?»
Третий снаряд, проломив лобовую броню и разорвав грудь механика-водителя, вонзился в двигатель. Танк захрипел, затрещал и замер. Из рваной дыры от двигателя пыхнул огонь. Бертольд, откидывая люк, крикнул:
– Горим! Все из танка!
В одно мгновение все оказались на земле. А танк, как сырые дрова, медленно разгорался. Почему-то Бертольду было жаль не механика-водителя, а танк, к которому привык. Он чуть не заплакал, но заряжающий и радист, подхватив под руки, потащили подальше от танка. А он, повернув голову, никак не мог оторвать взгляда от разгоравшейся машины. Слёзы текли сами собой, и никто не утешал его. Он оглянулся: их рота, выбрасывая назад чёрную копоть, продолжала наступать.
Танки уже подползли к окопам красных. Но три машины горели. Хотелось знать, кто спасся, а кто сгорел вместе с танком. Но это потом, после боя. И пока шли к шоссе, мина засвистела за спиной, припали к земле и вжались. Хорошо, что осколки, рассекая воздух, никого не задели.
Этот прилёт вернул Бертольда из небытия. Идёт бой, и надо быть предельно внимательным, иначе тётушка смерть заберёт с собой.
Грязные, как черти, выбрались на шоссе. Пустой грузовик, ползущий в сторону Орла, подобрал их. Домчались до города, зашли в какой-то дом и упали без сил.
И только теперь Бертольд осознал, что возьми русский чуть повыше – и он бы отправился на тот свет вместо механика. От этих мыслей внутри всё похолодело. Сон спас его от навязчивых мыслей, но не освободил от войны. Но и во сне война не оставила его, и он кричал:
– Пушка на семь часов, танк на десять.
Во сне их танк вернулся из боя невредимым. И даже неразговорчивый механик из Ганновера был жив, чему Бертольд сильно удивился и даже хотел спросить его: «А почему ты жив?»
Но не успел, из сна его выдернул радист. Бертольд открыл глаза, а радист, кивая на стол и улыбаясь, произнёс ласково:
– Ужин.
Он смотрел в котелок и думал, что там, на поле боя: прорвали русскую оборону или отошли? Но спросить было не у кого, и, не доев каши, свалился спать.
Пушки били по танкам, а они ползли и ползли, оставляя позади себя коптящее, подбитое, исковерканное и потому бесполезное железо. Ещё чуть-чуть, и они залезут на оборону русских, раздавят пушки, разгонят прислугу и будут утюжить окопы, и тогда можно считать, бой выигран. И они залезли. Эбербах улыбнулся.
Вверх над окопами взвилась красная ракета. Если б ты знал, полковник Эбербах, что это значит, ты бы приказал отступить. Но ты этого не знал. И даже когда это началось, ты не придал этому значения.
Но ни Эбербах, ни танкисты, занятые наступлением, в горячке боя не увидели вдруг возникших на фланге русских танков. Сколько их было – пять, десять, – никто не считал. Но три мгновенно вспыхнувших танка с крестами ещё ни о чём не говорили. Зато три других заставили Эбербаха поволноваться, а русские, как в тире, посылали снаряд за снарядом в борта немецких танков. Могло показаться, что его танки не стреляют, но сноп искр, взвившийся над русским танком, говорил об обратном. Эбербах ждал, что русский танк остановится и будет гореть, но тот как ни в чём не бывало выплёвывал снаряд за снарядом. И снова сноп искр, и снова русский танк, как заговорённый, двигается и стреляет.
Это уже не бой, это избиение. Только быстрый отход мог спасти остатки, и Эбербах приказал отходить.
Но приказать легко, а как это сделать? С одной стороны – русские пушки, с другой – их танки. Теперь только скорость сможет спасти его танки. Эбербах опустил голову: смотреть, как гибнут его танкисты, а он ничего не может сделать, было выше его сил. Казалось, берлинское время остановилось, и началось московское, и над ним он не властен, удержался, чтобы не расплакаться.
А его танки не отступили, а бежали, и он этому свидетель. Прыжок на Мценск не получился. Вечером Гудериан, глядя на Эбербаха, понял, что случилось что-то такое, что заставило невозмутимого Эбербаха сникнуть, и он ничем не может ему помочь, и даже поддержать и успокоить не нашлось слов. А те, что он произнёс, не успокоили и не утешили ещё вчера бравого, а сегодня растерянного и поникшего полковника.
Бертольд ещё мчался в Орёл, а там у русской деревни бой продолжался. Уже танки с крестами наползали на окопы красных, и ничто и никто не сможет их остановить.
Вдруг вверх над окопами взвилась красная ракета и, оставляя дымный след, погасла.
И словно ниоткуда выскочили русские танки. Сразу их стволы расцвели красными розочками. Никто их не ждал, и неожиданное появление изменило картину боя. Немецким танкам уже не до окопов и русской пехоты: или уходить, или принимать бой.
А русские лезут и лезут, словно хотят подмять под себя, раздавить немецкие танки. Попытка зенитчиков остановить русских стоила двух исковерканных зениток и иссечённой осколками прислуги. В чистом поле в наступлении громоздкие, как сараи, зенитки, отличная мишень, один выстрел – и нет их.
И вдруг позади немецких танков появились краснозвёздные. И Катуков, и Эбербах подумали, что это немецкие танки спешат на подмогу. Сейчас они остановят и опрокинут русских, но они ошибались. Это Бурда, возвращаясь из разведки, заслышав шум боя, поспешил туда. Танки русских, как цепные собаки, набросились на его, Эбербаха, танки. Он ожидал любого, только не этого.
Замешательство переросло в панику, и никто и ничто не спасёт Эбербаха от разгрома. Но русские танки дальше не пошли, а вернулись на исходные. Этот бой стоил много седых волос немецкому полковнику, а главное, что-то надломилось внутри. Его поразило, что русские стали действовать по-другому. И пока он возился с пехотой, пытаясь железным тараном разорвать её жидкую оборону, русские танки зашли во фланг и ударили с тыла.
Такого он не ожидал. Нет, его не пугали железные русские монстры, его испугала их тактика, и, как ему быть, он не знал. Если так будет продолжаться, то наступать на Москву ему будет нечем.
Вернулся в Орёл, чтобы обо всём доложить Гудериану, но это был не бравый доклад, как всегда, а слёзы. Русские поменяли стиль, теперь у них пехота в центре, а танки на флангах. И что с этим делать, Эбербах не знал. Нет, не тоскливый доклад огорчил Гудериана, не то, что русские стали воевать по-другому, а то, что его любимчик, его правая рука, потерял веру. И он, чтобы утешить Эбербаха, сказал:
– Не волнуйся, Вилли, и не с такими задачами справлялись. Не забывай, нас ждёт Москва. Думаю, Рождество мы встретим там. Обязательно встретим.
Эбербах ушёл, но настроения не было, и Гудериан решил, что скоро у того всё пройдёт и опять станет тем, кем и был – решительным и везунчиком. А значит, его танки опять помчатся вперёд. Отставать от других нельзя, на это в Берлине будут косо смотреть, а уж там готовых подставить ему ножку, так называемых доброжелателей, хоть пруд пруди. Надо спешить – вперёд и только вперёд: победителей не судят.
Стемнело быстро, всё-таки октябрь. И если бы не запах гари, тянувшийся от тлеющих танков, то никто бы и не подумал, что здесь был сильный бой.
Бертольду захотелось посмотреть на свой танк, и он, не дожидаясь завтрака, помчался искать ремонтников. Долго искать не пришлось. Вся площадка перед ангаром была заставлена грязными и почерневшими от копоти, покорёженными и издырявленными танками.
Долго бродил, отыскивая свой. Наконец знакомый жёлтый номер двадцать пять на башне привлёк его внимание. Подошёл, остановился и заплакал. Собрался с силами, залез на башню, откинул люк и заглянул внутрь. Через пробитую русским снарядом дыру пробивались тусклые солнечные лучи, как будто кто-то фонариком светил с улицы внутрь. Запах крови и пороховых газов ударил в нос. Бертольд подумал, что если сейчас не уйдёт отсюда, то будет сидеть и плакать.
К своим вернулся с тяжёлым сердцем. Перед ним поставили котелок, он сидел молча и смотрел в окно. Кто-то похлопал его по плечу и сказал:
– Ешь, а то остынет.
Он покивал головой, как бы соглашаясь, и стал есть. Тёплая каша комом застревала в горле. Он отодвинул котелок и стал смотреть на стол.
Все молчали, понимая, что человек переживает, а отчего и почему, неважно, а потом, пошептавшись за его спиной, чуть ли не хором сказали:
– Пошли погуляем, город посмотрим. Всё лучше, чем здесь сидеть и киснуть.
Город жил своей жизнью, гражданские, угнув головы, сновали туда-сюда, военные шли степенно, наслаждаясь внешне мирной жизнью. Поглядывая по сторонам, хотя смотреть особо было нечего, недолго шли по главной улице, перешли на другую сторону и пошли обратно. Сходили на мост, посмотрели, как течёт река. Было бы лето, можно было бы искупаться. И главное, что хотелось за последние дни, – отмыться от окопной пыли, скинуть всю одежду, кишащую вшами, постирать и надеть всё чистое. И хоть час насладиться тем, что никто не кусает и не надо что есть силы чесать искусанные места.
Вернулись к обеду. Радист притащил откуда-то бутыль с мутной русской домашней водкой и завёрнутые, судя по числу, в довоенную местную газету солёные огурцы.
Бертольд, прежде чем приняться за суп, выпил немного мутноватой жидкости. Вдруг вскочил, глаза у него полезли на лоб, а в горле, казалось, застрял снежный ком. Отдышавшись, сказал:
– Бензин проще выпить, чем эту огненную воду.
Все, чтоб поддержать его, выпили тоже с ним.
А радист, кивая на начатую бутыль, сказал:
– Будем этим вшей и клопов травить.
Из глаз брызнули слёзы. Повторять, чтобы не рисковать жизнью, больше не стали.
А Бертольд поддержал шутку:
– От этого они точно ноги протянут.
Спать легли поздно, запах русской водки не проходил и не давал закрыть глаза, голова болела. И только под утро всё прошло, и они заснули. Но вставать после тяжёлого напитка не было сил, голова трещала и разламывалась, и Бертольд пожалел, что пил эту дрянь.