Второго августа, оправившись духом, Девлет-Гирей назначил новый приступ гуляй-города. Сил у него предостаточно, он отменил безумные конные набеги, спешил войско и пошел брать крепость пешим строем. Вдали на бранном поле недосягаемые для пушек строились, устрашая ровными рядами, фаланги янычар, каждая в шесть шеренг. По краям и за ними спешившиеся турецкие татарские конники. Конные полки с флангов густо прикрывали пеших. Развевались татарские и турецкие знамена, трещали мелкие барабаны, ухали раскатисто большие, надсадно выли трубы. Мириады солнечных бликов от доспехов, сабель, кинжалов, аркебузов полыхали, словно разлившееся море. У русских ратников по шкуре полз мороз.

В ответ загрохотали полковые барабаны, грозный набат творили те же восемь барабанщиков большого полка, свистели десятки рожков, басили трубы, пели зурны.

Увидев иной ход приступа, главный воевода велел расступиться гуляй-городу, бросить стены на рвы и всех стрельцов и казаков впустить в крепость, встать в неприступную оборону у бойниц и над стенами, закрыться от стрел доспехами и щитами. Их было не счесть: собранные с убитых врагов кольчуги и щиты быстро разошлись по ратникам, зерцало и шеломы тоже. Большая часть кожаных доспехов за ненадобностью свалена в кучу. Подходи, бери. Но их не брали: противен был устоявшийся запах долго не мытых тел степняков.

Фланги крепости по-прежнему прикрывала конница всех полков. Только всадники большого полка, скрытые лощиной, оставались в резерве, томительно, но терпеливо ожидая своего решительного часа. Причем уж который день! Как можно вынести бездействие в то время, когда твои сотоварищи бьются из последних сил, проливают кровь и умирают. Просились в первые ряды. Но воля большого воеводы была непреклонна – время резерва не наступило и надо ждать решающего момента, как ждал его на Куликовом поле воевода волынец Дмитрий Боброк. Когда же он наступит?

Главный удар татар был нацелен на гуляй-город, в нем крымский царь видел первостепенное зло. Там сидел в плену его главный воевода, которого царь поклялся вызволить. Жаркое августовское солнце выжимало пот. Воины удушливо покашливали. Янычары разодеты, как куклы: широкие синие шаровары заправлены в коричневые высокие сапоги, на плечах наглухо застегнут атласный плащ красного цвета, полы подоткнуты под кушак, видна низкая юбка кафтана с желтыми рукавами. На кушаке висит кривая длинная сабля в ножнах, тут же подоткнут ятаган. На голове длинный колпак с золотистой оправой. Хорошая мишень для стрелка. Татары одеты проще: в однотонные халаты, опоясанные кушаками. Оружия навешено на каждого больше: тут и кривая сабля в ножнах, через плечо кожаный сагайдак со стрелами и луком, кинжал с набалдашником на рукоятке. У воинов первых шеренг в руках копья. На голове малахай из фетры. Поневоле сопреешь, да еще прижаренный стрелецкими и казачьими пулями.

Шеренги пеших под гром барабанов двинулись. Под грозный дружный клич янычары и вся татарско-турецкая рать выхватила из ножен сабли. Они сверкнули на солнце тысячами зеркал. Русская крепость молчала, только гремел полковой барабан, играли трубы и рожки да зурны.

Князь Воротынский пристально наблюдал за мощным и красивым движением врага. Зрелище впечатляло, слышан был мерный твердый шаг многотысячного войска. Сколько же их идет, сколько осталось в резерве? Последний вопрос волновал воеводу больше всего и решал исход замысла. Еще один день приступа и огнестрельный заряд, даже пополненный из крепостей, может истощиться, отбивать наседающего врага станет нечем. Мало пищи, не хватает воды. Но никто не мог сейчас сказать что-то утешительное. Разве что меткая стрельба его пушкарей, стрельцов и казаков, стойкость и напористость конницы.

В горле от напряжения пересохло. Воевода ждал приближение грозного врага. Вот фигуры из карликовых выросли во весь рост, вот уж можно различить и лица первой шеренги. Она дружно выбрасывала из глоток боевой клич, устрашая. Сглатывая твердый воздушный ком, Воротынский взмахнул рукой, отдавая команду. Справа и слева раздались голоса воевод огнестрельного наряда князей Коркодинова и Сугорского.

– Заряжай соколики первым зарядом! Выбивать янычар с аркебузами, не давать им вести огонь!

Пушкари ловко, без суеты в минуту выполнили наказ.

– Соколики заряжены, – понеслось от пушек, – фитиля запалены!

Еще выжидательная пауза. Глазомер подсказывал, расстояние между крепостью и атакующими сократилось на двести сажень. И снова взмах руки главного воеводы, стоящего на виду у всего войска под знаменем с изображением Спаса. Шелестели на ветру полковые знамена, светились лики святых угодников. У защитников крепости густо прибавились копья, на длинных древках вымпелы и ленты. Копья то поднимали вертикально, то опускали на стены крепости, показывая ее неприступность, создавая впечатление многочисленности воев в шеломах и ладных доспехах, смущая врага.

– Соколики, за веру, отечество, за государя по басурманам, залп! – раздалась команда воевод у наряда.

Дружно раскатисто ахнули пушки, отскочившие назад от самого сильного заряда, бьющего на двести и более сажень. Пороховой дым окутал стены крепости, с визгом полетел дроб свинцовый вперемежку с чугунными шариками и отборной круглой гранитной галькой.

– Заряжай первым зарядом, – раздалась новая команда воевод, еще не видевших, что же произошло с врагом? Но не успела смолкнуть команда, как с поля раздался вой раненых: по такой армаде промахнуться было мудрено. Враг смешался, ряды его расстроились, но зычные голоса полковников янычар повелевали выровнять строй и пуститься на приступ бегом. И тут их накрыл второй залп картечи. Несколько десятков полевых пушек изрядно устлали поле разноцветными трупами. Однако янычары и спешившиеся турки-конники, стиснутые с флангов татарами и отрядами конницы, бежали вперед.

Третий залп пушек слился в единый залп пищалей стрельцов и казаков. Били прицельно. Передние ряды наступающего войска опадали, как под косой подрезанная трава. Строй смешался, и новый залп соколиков и пищалей погнал врага вспять. Тучи стрел, выпущенные наступающими, падали, не долетая до гуляй-города. По отступающим ударила конница полков, началась сеча. Но конных татар, поддерживающих приступ, оказалось слишком много, и Воротынский велел трубить отход конницы. Она под прикрытием огня пушек и пищалей откатилась, обагрив сабли, шестоперы и булавы в татарской крови, но и сами вои обагрились своею.

Пеший приступ откатился на безопасное расстояние, густо усыпав почерневшее поле трупами. Хан обзывал отступивших турок шакалами, трусами, недостойными жизни и милости, грозился применить старый обычай предков: ломать хребет отступившему нукеру или турку, а с ним и всему десятку, отступит десяток – казнит сотню. Его царский полк угрожающе ощетинился саблями, арбалетами, и прославленные в иных странах, но посрамленные на земле московской у деревеньки Молоди янычары вновь стали строиться в шеренги. Новая атака была настойчивее и более многочисленной, хотя шеренги янычар укоротились. Девлет-Гирей ввел в бой новые силы.

Пушки и пищали раскалялись от пальбы, их охлаждали водой, она кипела, брызгая горячими каплями, обжигала. Воду требовалось экономить, Рожай хоть и рядом, да где тут сбегаешь во время неистовой брани, когда каждый стоящий на ногах человек бился у стен крепости! Припекало и полуденное солнце, выжимая пот. Рубахи под доспехами у пушкарей и стрельцов взмокли, пищали жгли руки.

После нескольких отбитых натисков янычары и татары, прикрываясь огнем аркебузов, все же прорвались к стенам, пытались раскачать щиты, повалить и ворваться в расположение. Крепость от усилия множества рук ходила ходуном, крючья крепления щитов гнулись, стены кренились, внутренние колеса телег то там, то здесь отрывались от земли, грозили опрокинуться и дать дорогу врагу. Сеча шла великая, в ход пошли копья, сабли, топоры. «И тут многих тотар побили и руки пообсекли бесчисленно много». Ров перед гуляем стал быстро наполняться трупами, давая возможность набегавшим нукерам и янычарам без усилий хвататься за стены. Конные полки с флангов бросались в атаки на наступающих, давили пеших конями, доставали саблями. Но врагов все еще было слишком много, наседали конные татары, что прикрывали фланги пеших. Сдержать превосходящего противника удавалось с огромным трудом. Разящая сила пушек и пищалей в ближнем бою теряла свою мощь, но гром огня не умолкал. Били кучно в ту сторону, где у татар и янычар намечался успех, грозя разметать шиты гуляй-города. Иногда казалось, что вот-вот крепость рассыплется и враги ворвутся в расположение. Но каждый раз витязи находили силы и отбивались, едва ли не в упор из пищалей расстреливали наседавших.

Воротынский в доспехах, шеломе чутко следил за ходом битвы. После полудня он убедился, что Девлет-Гирей, не считаясь с потерями, бросает в бой новые и новые силы, и вот уже все его войско сгрудилось перед гуляй-городом. Брошенный камень не упадет на землю, выпущенная пуля из пищали найдет цель. Но и в гуляй-город через стены летел косой дождь стрел, находя жертвы, барабаня по щитам стоявших в резерве и измаявшихся в бездействии конных воев большого полка, готовых в любую секунду ударить по приказу своего воеводы. Приближалась та решительная минута, о которой Воротынский все время говорил резерву. Князь приказал явиться князю Андрею Дмитриевичу Палецкому – помощнику в резерве.

– Князь, наступает час резерва. Готовы ли воины выступить сиюминутно?

– Заждались! – На лице Палецкого засияла радостная улыбка. – Животы положим!

– Надо победить, князь, и сохранить животы. Отдавай команду готовности. Пусть сторожи разберут завалы в лощине.

Грузный, отяжеленный доспехами, князь повернулся и заспешил к всадникам большого полка, вот он не удержался и с шага перешел на бег. Увидев необычное поведение воеводы, кавалеристы без слов поняли, что наконец-то пришла пора показать себя в сече. Подобрались, изготовились к выступлению, как благодать восприняли слова князя о скорой атаке на врага.

Одновременно Воротынский призвал князей Хованского, Хворостинина, Одоевского, Шуйского и Репнина. Они находились со своими полками, но явились быстро.

– Князья, дело к вечеру, а битва не угасает. Зелье кончается, воды нет. Мыслю, царь бросил все силы. Басурман осатанел, натиск усиливается. Обойдем его маневром: я в полной тайне по лощине, что за гуляем, быстро зайду в тыл басурману, ударю. По сигналам моих труб, надо дать последний залп со всего огнестрельного наряда и броситься со всем войском навстречу мне. Битва решится! – Воротынский внимательно смотрел в глаза воеводам, убеждаясь, убедил ли? – Я на вас надеюсь, на вашу решительность, рать за вами пойдет. Предупредите всех стрелецких голов, пушкарей, пусть пойдет каждый, с Божьей помощью врага одолеем. Вижу, глаза загорелись! Пора, минута дорога, слушайте сигнал к общему приступу! В гуляе единый глас к приступу пусть подаст воевода Иван Шереметев, а пешцы передового полка с Дмитрием Хворостининым[25] пойдут впереди. С Богом, воеводы!

Князь, не мешкая, сверкая доспехами, с легкостью молодца вскочил на своего каурого, выехал из ворот крепости и повел конницу большого полка по лощине, подминая душистые в рост человека цветущие медоносы и кустарник. Сторожи разобрали завалы на выходе из лощины, и князь с ходу изготовился для удара с тыла. Заиграли трубачи, давая сигнал к встречной атаке всех сил, находящихся в крепости. Затрещали барабаны воевод, поднимая дух своей рати и угнетая вражеский.

– Сыны мои, – крикнул зычно большой воевода, – не посрамим отцов и братьев наших, за Веру и Отечество секи басурмана! – И первый ринулся в атаку, видел, как мчат рядом его рынды с копьями, как засвистела в воздухе туча стрел, как сверкнули сабли на солнце, склонившемся к дальнему лесу. Слышал грохот пушек и пищалей, за ним казачье «Ура!», подхваченное остальным войском, слышал, как бил рокотно полковой барабан, наигрывали рожки и зурны. Но увидел главное: растерянность настигнутых басурманов, их искаженные смертельным страхом лица, и понял, что они сейчас побегут под воинственные клики русских конников, что неустрашимой широкой, но не густой лавой гнали коней в карьер!

Натиск получился стремительный, застоявшиеся всадники, давно рвущиеся в бой, выплеснули свою отвагу и злость на врага, настигали и били нещадно. Конные полки татар пытались пойти на выручку пешим, но…

Дав залп из всех пушек и пищалей, из крепости выхлестнулась лавина пеших воинов всех полков. В атаку шел каждый, кто мог стоять на ногах и держать саблю или боевой топор. Впереди отважные воеводы Дмитрий Хворостинин, Иван и Федор Шереметевы, атаман Михаил Черкашенин с казаками, за ними, увлекая за собой прислугу пушкарей, князья Семен Коркодинов и Захарий Сугорский. Слева на врага устремились всадники сторожевого полка с воеводой Иваном Шуйским, полка левой руки во главе с воеводой Андреем Репниным. С правого фланга ударили остатки конницы передового полка и правой руки. Их вели неустрашимые князья Андрей Хованский, Никита Одоевский. Напор ратников с двух сторон был настолько неожидан и силен, что татары, крича: «Урус, урус – подмога!», ринулись в бегство, бросая оружие, в панике давя друг друга, а тот, кто еще сопротивлялся, понимая, что русских гораздо меньше даже после нескольких дней битвы, был сражен застоявшимся резервом. Бегущего врага преследовали до темноты. Обтекая Молоди, сеча уже в сумерках докатилась до берегов Лопасни. Воротынскому и другим воеводам, князям стало ясно: враг разбит наголову.

Ночь укрыла рассеянных атакой всадников и пешцев. В бою были убиты царевичи и внук хана, многие мурзы и нукеры взяты в плен, повязаны арканами. Янычары полегли полностью. Поле битвы вдоль Рожая, у деревни Молоди до самой Лопасни цветасто пестрело трупами.

Не приходи на чужую землю!