Русское войско тоже понесло потери. Поредели стрельцы и казаки передового полка, конные воины от стрел и сабель противника. Урон ощутимый к соотношению всего войска, но каждый погибший унес с собой до десятка татар и турок. Однако и при потерях Воротынский не позволил хану лечить войско в спокойствии. В ночь на первое августа над Пахрой повисли грозовые тучи, загрохотали громы, засверкали близкие молнии, освещая спешившееся войско татар и турок, пошел ливень. Поначалу татары воздавали хвалу Аллаху за грозовое вспоможение от цепких урусов, которые не давали покоя даже ночью. Хвала оказалась преждевременной. За ливнем долго и нудно шел мелкий густой дождь, наполнив Пахру и кочкарник избытком воды, подтопив шатры. Царь был вынужден вовсе покинуть спасительное болото и выйти к берегу реки. Дождь сеял до полудня. Затем вышло освеженное солнце, а вместе с ним появились русские и стали прицельно бить врага из пищалей. Им отвечали стрелами, а янычары извлекли из своих подмоченных сумок зелье и кое-как наладили огонь аркебуз. Вступать в рукопашный бой басурманы не решались, зная, что русские тут же уйдут в крепость и снова вернутся, как только татары откатятся за Пахру.
Первого августа стрельцы и казаки продолжали травиться с противником, нанося урон в живой силе, уходя от съемного боя, держа в напряжении врага, сея в душе смятение, что могло прорасти шильями близкой паники и безудержного бегства.
За эти два дня раненым воинам лекари промывали настоями из целебных трав раны, убитых переносили в тыл и после отпевания полковыми священниками хоронили в братской могиле, ставили один крест. Работы хватало всем. Конные отряды сопровождали кормщиков, которые пополняли из Рожая запасы воды. Возили бочками на подводах, наполняли баклаги каждому воину.
Воротынскому доносили о большом расходе зелья, пуль и зарядов для пушек, истощении провизии. Битве же конца не видно. Михаил Иванович и сам видел непомерно большой расход огневых припасов от столь частой стрельбы, и снарядил подвижной отряд в Лопасню и Серпухов с указом пополнить армию хлебом, скотом на убой, а главное, зельем и зарядами. Взять его как можно больше, ибо речь идет о жизни войска и свободы отчизны. Обернуться велел в течение суток. Гонцов с раскладом чего и где брать выслал немедля в города. Казну кормщикам для покупки продовольствия распорядился выдать сполна. Отряд, не мешкая, ушел в ночь. Благо дорога наезженная.
Вечером первого августа с тыльной стороны гуляя, где стояла в резерве конница большого полка, пришли двадцать молодинских мужиков. Все в лаптях, кто в зипуне, кто в рубахе, у кого за спиной, у кого сбоку подоткнутые за кушаки топоры на длинных свеже остроганных черешках, в руках по самодельному копью, у иного рогатина, у троих по булаве. В туесках у мужиков малина и смородина. Их остановил на подступах сторожевой разъезд во главе с князем Юрием Курлятевым, в доспехах на боевом гнедом жеребце с серебряной сбруей его мужики безошибочно определили воеводой.
– Чьи будете? – спросил князь Юрий.
– Молодинские, батюшка-воевода, многие вам лета, подсоблять идем супротив татарвы, – нашелся среди них разговорчивый на вид крепкий мужик в холстяной рубахе, в сером картузе, с бородой клином. – И гостинца несем. Бабы, ишь, ягоды набрали. Несите, наказали, нашим воям, пусть по горсточке посластят языки.
Его товарищи кивали головами в знак одобрения.
– И вам многие лета, мужики. Кто у вас старший?
– Я и буду, – ответил разговорчивый, – Анисим меня кличут сын Коркин, оратай потомственный, батюшка-воевода. Еще и хлеба печеные несем в заплечных мешках.
– Прибыток рати не помешает, драться горазды ли?
– Животы положим за матушку-Русь, батюшка-воевода, не сумлевайся.
– Идите, мужики, с Божьим промыслом, Иван, проводи до ворот.
Окликнутый молодой всадник тронул коня, повернул вправо.
– Ходко за мной, мужики, – сказал бравый Иван и пустил коня скорым шагом. За ним дружно заспешили молодинцы. В крепости их встретили с умилением. Голова крепости князь Иван Шереметев распорядился поставить мужиков к пушкам для пополнения расчета, поскольку меткие татарские стрелы из арбалетов поражали даже прислугу пушкарей. Бойниц для пушек не хватало, и часть их стояла на лафетах в проемах между повозками со щитами. Крепкие кованые крючья прочно удерживали повозки, проскочить между такими щелями-проемами человек с ходу не мог, но прицельно стрелять они позволяли той и другой стороне дерущихся.
Приятная новость быстро облетела воинов. Пополнение невелико, но оно восхитило войско сговором мужиков, желающих драться с погаными по подсказке своего сердца. Да где ж взять татарину таких молодцев! Да не только сами пришли, но съестные гостинцы богатые принесли и сдали в поварню. Князь Воротынский захотел взглянуть на мужиков. Несмотря на занятость в подготовке ожидаемого приступа татар, он присел на ступень повозки и стал спрашивать мужиков, что их заставило влиться в рать? Все тот же словоохотливый Анисим доносил:
– В прошлом годе татарин пожег деревню, не всю, правда, люди загодя схоронились в дальнем лесу, но пограбил остатни пожитки. В полон угнал, кто подвернулся под руку. Сколько ж можно бедовать, князь-воевода. Мы тебя знаем, не впервой тут.
– Сколько в Молодях дворов?
– Не богато, три десятка счету после татарина. Земли тут скрось пахотные. Орай токма, сыт будешь. В иной год жито сам пять берем. Лен сеем, полотно ткем, портки да рубахи шьем. Маслице из семя давим сполна. Ягода всякая: глубенника, сморода, малина, черемуха. В вершках Пахры клюква на болотах, черника водится, гриб белый – иной год не вынесешь из лесу. Приварок зело добрый. Землицей, князь-батюшка, кормимся, долами, не ленись токма.
– Славно говоришь, Анисим, душа от твоих слов петь хочет. Побьем басурмана Божьим промыслом, да с вашей помощью, приеду на пироги с глубенникой, еще со щавелем на меду люблю, а клюква студеная к чаю как хороша!
– Приезжай, князь-батюшка, долгие тебе лета, угостим пирогами, всей деревней встретим.
– И тебе, Анисим, долгие лета, привыкайте тут, пушкари московские вразумят твоих мужиков. – Князь тяжеловато поднялся, опершись о колесо, видно, годы и заботы ратные угнетали плоть, побаливали ноги, и поясница порой досаждает. Спасибо Никита настоями лекарничает, в бане крапивой так пропарит, долго мурашки бегают и вроде горит поясница, а приятно. Золотые руки у Никиты, куда бы он без него. Княжич Иван, главное, у него на руках, воин, возмужал, не заметишь, как и женить пора подоспеет. Сватов надобно скоро засылать…
Гонец, посланный к государю князем Воротынским с вестями о перелазе Оки крымским царем с огромным войском, прибыл в Новгород 31 июля. Государь опечалился, ужаснулся от возможного повторения прошлогоднего пожога столицы, и вспомнил свои тайные искания убежища у английской королевы Елизаветы, еще раз огорчился, что она отвечала на его просьбу с холодностью, хотя обещала принять его и позволяла жить, где Иоанн пожелает. Послу Дженкинсону Иоанн говорил: «Для чего же королева, занимаясь единственно выгодами английской торговли, не оказала живого участия в обстоятельствах решительных для судьбы моей? Знаю, что торговля важна для государства, но собственные дела царские еще важнее купеческих».
Следом за первым гонцом прибыл второй с более отрадными вестями: войско князя Воротынского вцепилось в хана и остановило его на реке Пахре. Государь приободрился и велел снарядить гонца Воротынскому с грамотой, в которой писал держать собаку-царя, а он поспешно отправит сильное войско. Сам же продолжил праздновать свадьбу своего шурина Григория Колтовского.
И «…князь Юрья послал гонца с грамотою, что идет рать новгородская многия»[24].
Тайный царский гонец стремительно шел к Пахре. Тут его полонили татарские разъезды, грамоту отняли и прочитали. Спрашивали гонца, когда прибудет новое войско. Гонец ничего не знал. Его пытали и умертвили. Кто был этот герой, летописи не указали, но наличие грамоты подстегнуло хана к дальнейшим решительным действиям.
Девлет-Гирей советовался с оставшимися царевичами, мурзами и решил быстрее разбить войско Воротынского, выручить из неволи своего советника, обогатиться захваченным огнестрельным нарядом, а отдохнувшее и победное войско встретит и поразит государеву рать. С берегов Оки будут переправлены к войску оставленные турецкие пушки и припасы. Пушкари еще усилят его рать, кони будут повернуты на Москву, засевший там враг также будет разбит. Устрашенный Иоанн запрется в Новгороде, его обложат, как оленя волки. Тогда русская земля снова окажется на многие века под пятой татарской. Он сам сядет на Москве и раздаст своим вельможам окрестности, как обещал в Бахчисарае.