Ликование в гуляй-городе не умолкало почти всю ночь. Утомленные битвой воины считали товарищей, помогали раненым. Рожай, обагренный кровью врага, не мог остудить разгоряченные груди. Князь велел выдать из неприкосновенных запасов по чарке анисовой, кормщикам накормить рать всем, что осталось. А остались крохи, но и тем были довольные вои. Сытила их души победа, крепила и поднимала и без того не слабый русский дух, а бренное, уставшее тело, дай срок, насытится. Луна хоть и ущербная, но щедро лила свой блеклый свет на замершие в тишине окрестности, и звезды прорывались чрез мглу расстояний. Полковые музыканты после атаки сменили свою грозную музыку на песенную, хороводную, плясовую и играли без устали.

Осозналась ли в душе каждого воина, воеводы, князя великость многодневной битвы? Осозналась ли витающая над гуляй-городом и полем брани мысль, что спасена Русь от нового татарского ига? Осознал ли в душе каждый, что он – герой русский? Восторги и радость еще не полная оценка содеянного. По тому числу плененных и грудами лежащих чуждых тел виделось, насколько велика была сила врага, и с каждой минутой наступившего мира и покоя безумство от победы над столь грозным воинством уходило вглубь сознания и ворошило вопрос: а что бы содеял ворог, не укроти его здесь?

И ответ высвечивался мрачной тьмою над Родиной. Виделось, как раздирают ее на улусы хищные руки, обагренные кровью русичей, как свистит татарская сабля над головами рабов от мала до велика, от оратая до князя, как будет гнуть тулово непомерная дань. Поклоны пред малахаями даже простых нукеров войдут в норму жизни, ибо не по согнутой спине тут же запляшет огнем многохвостная ременная плеть в сильной руке. И падешь в пыль дорожную под копыта степняка, орошая ее кровушкой. И более того, может исчезнуть под ордынской и турецкой пятой сама святая Русь с ее верой, обычаями, жизненным укладом, ибо за спиной варваров вассалов стоит более грозная сила – Османская империя, покорившая весь юг Европы, и иго это более жестокое, чем прежнее, растянется на новые века.

Но не бывать более такому! Над молодинскими просторами, над гуляй-городом и полем брани от реки Пахры до берегов Лопасни вместе с вечерней зарей сгорела и рассыпалась в прах последняя реальная угроза порабощения Руси татарами и турками, и освещенная мудростью Воротынского рать закрепила могущество страны на южных границах.

И осозналось! Гордая глава русича высоко поднята, и широкие плечи, скрытые доспехами, вольно расправлены, и орлиный взгляд очей светлых видит таких же неукротимых и вольных собратьев, и грудь распирает от счастья за себя, за сотоварищей по оружию. Душа просит меда крепкого, песен и плясок молодеческих. Вольная Русь обогатится золотом нив, изумрудом дубрав и покосов, небесной синью рек и озер; огласится говором русским, смехом задорным на ярмарках городских у себя на родине и в странах заморских; окропятся праведным потом лица мужиков за сохой да сеятелей; осветятся огнем горнов богатырские плечи кузнецов; перестуком топоров и жужжанием пил огласятся новые грады; полетят свадьбы шумные с благословением Господним, с колокольным звоном победным в православных храмах. Все это твое, милое сердцу звучание Отчизны!

Множество тяжких испытаний вынесли наши предки и в древности, и в недавней эпохе самые разрушительные войны двадцатого века. Но выстояла Русь, возродилась из пепла, став более сильной, могучей! Так неужели теперь есть такие враги, что разложат на лопатки русского человека и расчленят его, как расчленили Советскую империю, а паче самого русича на том огромном земном пространстве, что оставили нам предки. Неужели те земные богатства, что хранит земля наша, не достанутся русскому народу, а также и тем народам, которых собрал он вокруг себя, сохранил, не угнетая, на кого опирается, неужели не возродится в нем тот патриотизм, что был вечным в душах и сердцах предков наших?!

Суздальский витязь Алалыкин тщетно искал среди живых и раненых своего товарища Семена Головина. Возле гуляй-города его не было. Кто-то его видел недалеко от Молодей. По утру Тимур пустился туда на поиски друга. Встретился Ермолай и сказал, что видел его, когда татар гнали и рубили за Рожаем. Трупы тянулись до самой реки Лопасни, обтекали деревню Молоди. Вот там-то и нашли товарищи своего стихотворца Семена, так мечтавшего сложить песню о князе Воротынском. Тяжело раненный в шею татарской стрелой он умер, опираясь о комель березы. Алалыкин бережно погрузил своего друга на коня, и тут из распахнутого доспеха вывалился пергаментный свиток. Витязь подхватил его, развернул и увидел ровные строчки руки Семена.

– Ермолай, глянь, свиток Семена, – крикнул он приятелю и стал вглядываться в строчки в лучах утреннего солнца. – Да тут ПЕСНЬ О КНЯЗЕ ВОРОТЫНСКОМ! – и он принялся разбирать по слогам ровное письмо Семена, успев научиться грамоте у своего боевого товарища.

Ермолай замер, вслушиваясь в дорогие слова погибшего друга.

Тимур взмок, читая горячие строки, вокруг стали собираться ратники, бравшие добычу, разыскивая своих друзей-товарищей.

Тимур перевел дух, окинул взглядом ратников и возвысил голос:

Тимур торжественно потряс рукой свиток и все также высоким голосом продолжил:

– Тут список песни обрывается, – сказал Алалыкин, – кровью писца изукрашен. На груди носил песню. Слава Господу, донес он ее до нас. Запоем ее, затянем дружно на множество голосов. Вот только оправимся после битвы, братов схороним по христиански, – и тронул коня к гуляй-городу.

Не досчитался своих мужиков и молодинский потомственный оратай Анисим. Оставшиеся в живых долго искали своих среди татарских трупов. Отыскали утром. Попросили телегу и увезли в деревню, чтобы предать сырой земле по христианскому обычаю. Прощаясь, хотели увидеть большого воеводу, но смутились от его хлопот и забот. Однако разыскали князя Курлятева, того, кто встретил их в поле и сердечно простились, приглашая в гости на пироги.

Утомленное войско чуть прикорнуло на утреней зорьке, когда сторожи большого полка донесли, что хан с остатками разгромленных полков ушел за Пахру. Шатер его так и стоит на сухом бугре среди кочкарника. Видны и ратники, табуны запасных лошадей. Сколько в живых осталось нукеров, никто сказать не мог.

Михаил Иванович слушал вестников молча, задумчиво и устало оглаживал окладистую серебристую бороду. Вот в очах его вспыхнули задорные огоньки, видно, что решение к действию у него созрело. Едва солнце присушило росу, а жидкий туман над Рожаем и Пахрой стал подниматься к небу, обещая ведро, Воротынский отправил самых свежих, окрыленных победой конников большого полка, но полных воинской злости, добывать хана. Выяснилось, что он бежал, оставил неохватный глазом запасной табун лошадей да три тысячи нукеров травиться. Казаки и стрельцы взяли их в полукольцо и уничтожили последними зарядами. Михаил Иванович снарядил в погоню за Девлет-Гиреем сильный отряд и сам пошел по следам беглеца. На Серпуховской переправе полк столкнулся с заслоном, опрокинул его, часть нукеров была порублена, часть потонула в реке. На помощь воеводе прибежали ратники посадского войска. Они видели, как крымцы перелазили Оку и били по ним из пищалей.

– Сколько же людей ушло с царем? – спросил воевода.

– Ярило еще не встало, было сумеречно. Крымец перескочил реку с изрядной прытью. Видно, не богато при нем людей. Однако тьма набралась.

Полк ходил за царем до края Дикого поля и не смог настичь бегущего с позором несостоявшегося Бату-хана.

Так с Божьей помощью и славою закончилась Молодинская битва, своим значением в истории государства Российского она вошла в ряд великих битв прошлого и настоящего времени, ибо русское войско отстояло независимость Родины от нового татарско-турецкого порабощения. Разгром подорвал мощь крымцев, и они уже никогда не помышляли о возврате былой славы, а русские границы отодвинулись далеко на юг, Дикая степь стала заселяться, превращаясь в житницу.

В Серпухове и в Лопасне не умолкая звонили в колокола, извещая миру о великой победе. В церквах отстояли молебен во славу победителя царского слуги, боярина, большого воеводы князя Михаила Ивановича Воротынского и его славного войска. В Новгород к государю были отправлены князь Данила Андреевич Ногтев Суздальский да сановник Алексей Григорьевич Давыдов с сеунчем, что крымский царь разбит наголову. Они привезли Иоанну две ханских сабли и два сагайдака с луками.

Князь Воротынский, как все его сотоварищи, не знал, что государь, несмотря на смертельную опасность, глушил душевную тревогу в пирах, праздновал в эти тревожные дни в Новгороде свадьбу своего шурина Григория Колтовского, веселился в монастыре и топил… Впрочем, сошлемся на Новгородскую летопись: «Да того месяца июля в 29, вторник, женился в Новгороди царев великого князя шурин Григорий Алексеевич Колтовский… да месяца августа в 6 день, в среду, государю радость, привезли в Новгород Крымского лука два, да две сабли, да и сагайдака со стрелами Алексей Григорьевич Давыдов, князь Данила Андреевич Ногтев Суздальский сеунчи; а приехал царь Крымский к Москве, а силы его 100 тысяч и двадцать, да сын его царевич, да внук его, да дядя его, да воевода Дивей-мурза, – и пособи Бог нашим воеводам, князю Михаилу Ивановичу Воротынскому и иным воеводам московским. И побежал Крымский царь от них не путьми, не дорогами в мале дружине; а наши воеводы силы у Крымского царя убили 100 тысяч на Рожае на речке под Воскресеньем в Молодях. И того же дни в Новгороде звонили по всем церквам весь день в колоколы и до полуночи, и молебны пели по церквам и по моностырям всю ночь. А в 7 день, архиепископ Новгороцкый Леонид бил молебны в Софии Премудрости Божий, и приходили того же дни священницы с соборы своими, со кресты и с иконами, и царь православный и с царевичи был у молебнов… Да того же лета царь православной многих своих детей боярских метал в Волхову реку с камением, топил. Да того же месяца 9 в субботу, мурзу Дивиа привезли в Новгород ко государю жива; и государь мурзу приказал ко князю Борису Давыдовичю Тулупова, на бреженье, на улицу на Рогатицю».

Государь милостиво принял восторженных гонцов Воротынского.

Давно уж не видел Иоанн столь сияющие лики своих поданных, возрадовался, выспрашивал, как удалось одолеть малому войску несметную орду крымцев и ногайцев да турецких янычар с османской же конницей да нарядом огнестрельным? Как же эти заморские вои по числу во много превосходящие наших, наводящие ужас на всю Европу, биты наголову?! Посланцы вручили государю две сабли и два лука ханские, били челом от воевод хоробрых, которые всю славу отдавали Господу нашему и самодержцу Российскому. Челобитчики были красноречивы, улыбчивы, как свидетели и участники великой сечи, в подробностях изложили битву, длившуюся целую седьмицу с прихода царя. Иоанн умилялся и в благодарность в избавлении от своего страха пред разорителем земли русской, городов и деревень, назвал победу своего верного слуги, боярина, князя Михаила Воротынского знаменитой, велел звонить в колокола и петь молебен не умолкая, осыпал вестников и воевод милостями. Прислал на берег к боярам и воеводам с золотыми монетами Афанасия Александровича сына Нагого.

Несколько дней плененные татары убирали трупы своих соплеменников и складывали их в курганы, засыпая сырой землей. Павших русских витязей собрали и на поприще битвы в братской могиле предали земле. Полковые священники отслужили панихиду, полки стояли, сгрудившись с обнаженными головами, на лицах печать скорби, но и свет витал от сознания победы, не напрасных жертв сей великой брани. И долетел до слуха воинов далекий благовест с церкви Воскресение Христова, Лопасни и самого Серпухова в знак сей тризны. И хоть велики были расстояния, но Господь наш так устроил землю нашу, вдохнул в нее жизнь многоликую, что по живым жилам ее, с ветром чутким несло звуки колоколов, и каждый осязал нутром своим святое благовестие, воздавал славу небу и Богу. И понимал тут уж каждый, что сломана сила татарская, многолетием висевшая тяжким ярмом, сброшена навсегда. И пусть же братья почившие знают: не зря отдана жизнь каждого, кровью окроплено южное порубежье, непреступное для любой силы диких степняков.

Уж заканчивалась тризна, как появились сначала люди конные – родственники погибших воинов, а следом на подводе вдовица молодая в траурном одеянии. Сошла, поклонилась воям и молвила:

– Вдова я Сени Головина, Весняна, мечтала увезти мужа своего к себе в вотчину, да знать не успела. Дозвольте мне приклонить главу свою пред могилой его.

Расступились воины, пропустили вдовицу, та упала ниц, и полетел к небесам плач по усопшему.

«Что ж ты, сокол мой, сложил крылышки, да под спуд сырой земли пошел, а расправь же ты их широко, могуче, да взлети в поднебесье высокое, да взгляни на нашу землю-матушку, как хороша и мила она сердцу русскому со дубравами да озерами, со полями и реками; да лети над ней в поднебесье синем, присмотри удел для себя широкий, обильный бортями, лугами да нивами; и свей ты в том уделе гнездо прочное да просторное, да возьми к себе меня, голубку светлоокую. В том гнезде вольном да и просторном нарожаем малых детушек, да и встанут они витязями крепкими, да ладными, да вскормим их с конца копья твоего острого, чем землю русскую оборонял ты; да твоя забота им отца милого, почитаемого; пустят сыны твои ветви широкие, да укроют мать-землицу от ворога, от зноя жаркого, и пойдет по земле их поросль буйная да и статная, люду местному пригожая. Да полетят благовест по земле свободной, да песнопенье сердцу милое!

А не бывать такому делу славному, коль головушку буйну сложил ты во полюшке бранном, да встать на ножки резвые ты не в мочь теперь. И я, твоя голубица сирая с крылами подрубленными, буду жить в печали траурной, и не цвесть мне маковкой яркою, а засыхать полынь-травою горькою.

Но обожди, печаль-кручинушка, не все тебе властвовать. Оставил сокол мой соколеночка! Уж вскормлю его грудью матери, полетит он в просторы широкие, воспарит над твоей могилою, и ударит в помин души твоей в грудь гуся-лебедя, чтобы справить тризну новую, и совьет свое гнездо соколеночек, как мечталось; знай же, свет очей моих, муж мой суженый, не задаром пролил ты свою кровушку. Да и встану я, мать дитя твоего, поклонюсь полкам в пояс низко, да пойду взращивать дитя малое…»