Одним из направлений деятельности государства по обеспечению защиты информации организационными методами является принятие мер по максимальному ограничению круга лиц, имеющих доступ к секретной работе и информации. В этом плане данная деятельность в рамках советского атомного проекта исходила из общепринятой в государстве практики, но и имела свою специфику. Она проходила при осуществлении определенного доступа к секретной информации и секретным объектам. Доступом является санкционированное полномочным лицом или органом ознакомление конкретных лиц со сведениями, составляющими государственную тайну. Он осуществляется путем допуска, т. е. определенной процедуры оформления права на доступ. Допуск, в свою очередь, предусматривает добровольное принятие лицом обязательств по нераспространению сведений, оставляющих определенную тайну, согласие на частичное или временное ограничение своих прав, письменное согласие на проведение в отношении себя определенных проверочных мероприятий, определение видов, размеров и порядка предоставления предусмотренных льгот, ознакомление с нормами законодательства и ведомственными нормативными актами по данному вопросу и окончательное принятие решения о доступе или решение об отказе. Допуск к секретной информации оформлялся только после проведения ряда оперативных мероприятий организационного и технического характера. Он включал как проведение проверочных мероприятий для определения благонадежности лиц, так и определение круга субъектов, допущенных к секретной информации. В атомном проекте проверочные мероприятия осуществляли уполномоченные на то специальные органы государственной безопасности в лице образованного 2-го отдела и отдела «К». В принципе, основным негласным законом секретности является соблюдение правила: «Чем меньше людей имеют доступ (в той или иной форме) к секретным материалам, тем больше гарантий сохранения конспирации». Защита информации достигается посредством организации специальной системы, призванной противодействовать существующим угрозам или существенно снизить их опасные последствия. Основной источник дестабилизирующего воздействия для секретной государственной информации – человеческий фактор. Исходя из понимания существующих угроз и дестабилизирующих факторов, должны создаваться условия, ограничивающие распространение секретной информации, и, насколько это было возможно, по максимуму сужался круг лиц, допущенных к государственной тайне.

Основной задачей секретных подразделений и структур Спецкомитета и Первого главного управления было ограничение круга, проверка допускаемых лиц и соблюдение конспиративности. Основным по предоставлению доступа к секретной информации и объектам был принцип обоснованности и целесообразности доступа. Круг лиц и организаций, допущенных к секретной атомной информации, был строго ограничен. Оформление допуска входило в круг функциональных обязанностей секретных подразделений, являясь составной частью доступа, то есть одним из направлений деятельности по защите государственной тайны. Секретные подразделения Спецкомитета и спецслужбы определяли круг лиц, допущенных на секретные объекты и к секретной информации, и в необходимых случаях ограничивая или расширяя в определенных рамках ее распространение. Следует отметить, что разрешительная система доступа к атомным секретам влияла на круг пользователей данной информацией и соответственно – на круг ее внешнего распространения. Доступ носил не только ведомственный, но и общегосударственный характер, так как секретная информация в той или иной степени выходила в случае работы, например, со смежниками, в организации различного ведомственного подчинения. Хотя смежники могли и не знать ни конечного «изделия», ни его назначения.

19 октября 1940 года вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О порядке обязательного перевода инженеров, техников, мастеров, служащих и квалифицированных рабочих с одних предприятий и учреждений в другие», который давал наркоматам право переводить работников с одних предприятий на другие. В Советском Союзе в то время существовали также категории лиц, которых запрещалось брать на работу на оборонные предприятия. Еще до войны «категорически запрещалось принимать без соответствующей проверки лиц, являющихся на режимные заводы с личным предложением труда. Вовсе запрещалось принимать иностранных подданных (за исключением специалистов, приглашенных в порядке технической помощи), всех, имеющих родственников и иные связи за границей, лиц, возвратившихся из эмиграции, бывших военнопленных, бывших дворян, помещиков, промышленников, кулаков и торговцев, полицейских, жандармов и чиновников этих учреждений, офицеров белой и старой армии, белогвардейцев и чиновников военного ведомства, за исключением членов ВКП(б), имеющих особые заслуги перед Родиной или служивших в Красной армии. Не допускался прием бывших меньшевиков, троцкистов, правых, эсеров, анархистов, служителей религиозных культов и активных сектантов, бывших уголовников, а также их детей при наличии на них компрометирующих данных производственного, уголовного или политического характера; лиц, судившихся за вредительство, шпионаж, диверсию, террор или другую контрреволюционную деятельность: административно высланных, за исключением специалистов, допускаемых с согласия правительственных органов; судившихся за разглашение государственной тайны, незаконную передачу изобретений и секретных документов на строну, за хищение секретных и особо важных документов; лиц, замеченных в связи с антисоветскими элементами; лиц, имеющих неоднократные приводы в органы милиции и привлекавшихся к судебной ответственности за хулиганство; всех уволенных с заводов в период чисток, всех сознательно давших о себе при поступлении на завод неверные биографические данные. Всего было указано 27 запретительных пунктов»[250]. Кроме вышеперечисленного, в системе Спецкомитета после Великой Отечественной войны «отдельные случаи приема бывших заключенных не отменяли главного принципа: наличие судимости закрывало дорогу на предприятия атомной отрасли. Также запрещалось принимать на работу проживавших в годы Великой Отечественной войны на оккупированных территориях или имевших родственников за границей[251]. Это, скорее всего, относилось к вновь принимаемым на работу. Но, как показывают решения Спецкомитета и другие документы, не только разрешалось, но и обязывалось принимать бывших заключенных, трудившихся на атомных объектах, на правах вольнонаемных на этих же объектах с отработкой не менее 3–5 лет. Это делалось с целью нераспространения информации о секретных объектах.

Решения по определению круга лиц и организаций, пользующихся секретными документами и информацией по атомному проекту, а также порядке их использования, принимало руководство Спецкомитета при Совете Министров СССР и Первого главного управления по рекомендациям спецслужб и секретных подразделений «объектов». К примеру, в 1940-е – первой половине 1950-х годов ожесточались требования по соблюдению секретности, исполнению и условиям хранения секретных документов и производства секретных работ. Основным и самым малым наказанием при нарушении правил использования секретной информацией было лишение права вести секретную работу и получать секретные документы. Осуществление доступа непосредственно на производстве производилось путем ознакомления, в основном, на месте работы. Участие в атомном проекте накладывало существенные ограничения на частную жизнь. Люди попадали под негласный контроль со стороны «специальных органов». Одновременно они оказывались в определенной изоляции от внешнего мира: им предписывалось максимально сократить не относящиеся к делу контакты, а работавшие на закрытых атомных объектах вообще были лишены такой возможности. Кроме того, всем, включая руководителей самого высокого ранга, приходилось работать в условиях жесткого «административного нажима». Халатность, нераспорядительность, попытки предоставить «наверх» недостоверную информацию, срывы заданий и ненадлежащее выполнение поручений и т. д. сразу же оборачивались жесткими санкциями. За порученный участок работы каждый нес персональную ответственность[252]. Так как атомная отрасль только создавалась, своих кадровых возможностей поначалу не было. Это касалось работников всех уровней, от администраторов, руководителей и ведущих ученых до рабочих и других специалистов различных профессий. В условиях отсутствия собственной кадровой базы сразу столкнулись с проблемой отсутствия специалистов определенной (как можно более высокой) квалификации и дальнейшей необходимостью закрепления кадров. Вначале (1942–1945 гг.) в атомную систему происходил штучный набор кандидатов среди ученых, техников, рабочих, сотрудников «компетентных органов» через личные связи и информацию, а также приказным порядком – для лиц, имеющих погоны на плечах. Так, к примеру, после принятия постановления Совета Министров СССР от 15 августа 1948 года, из Министерства внутренних дел Первому главному управлению при Совете Министров СССР были переданы 9-е управление МВД, институты «А» и «Г», лаборатории «Б» и «В» и другие объекты. Сотрудники органов внутренних дел и государственной безопасности, которые переходили в запас или в действующий резерв, были всегда востребованы в атомном проекте и выполняли фактически знакомые им специфические функции по созданию и поддержанию секретности и режимности, осуществлению оперативной работы и проверке всего потенциального персонала на допуск к специальным работам и вели профилактическую деятельность. Среди них были не только опытные оперативники, но и администраторы, хозяйственники и специалисты различных направлений. Подчас целые подразделения Первого главного управления и объектов на местах были укомплектованы офицерами из органов внутренних дел и государственной безопасности. Большим плюсом было то, что это были уже много раз проверенные и надежные люди.

С 1945 года, с созданием Спецкомитета, на государственном уровне произошел, в дополнение к единичным случаям кадрового привлечения, переход к массовому набору путем различных мобилизационных компаний и оргнаборов, в том числе через партийные, комсомольские, военные и государственные структуры, когда стали широко применяться массовые наборы «рядовых исполнителей». С конца 1940-х годов удавалось завербовать определенное количество военных строителей после срочной службы и демобилизованных из военно-строительных батальонов, а также из отбывших срок заключенных, как вольнонаемных. Это делалось путем определенного рода стимулирующих мероприятий. Осуществлялись групповые наборы рабочих средней и высокой квалификации. На дальнейших этапах развития атомной промышленности, после кадрового насыщения всеми категориями специалистов, старались использовать внутренние перемещения в границах и рамках атомной отрасли. До середины 1950-х годов набор производился по всей стране, из всех отраслей, а со временем все чаще использовались региональные возможности, происходил набор кадров из жителей закрытых городов и атомной отрасли путем создания системы «внутриатомного» обучения в масштабах страны и создания безопасных условий труда и социально-ориентированных условий жизни.

Секретность требовала проведения определенных проверочных мероприятий. Так, рядовых кандидатов, направляемых на работу в атомную отрасль, ждали медкомиссия, анкетирование и проверка анкетных данных Министерством госбезопасности в 15-дневный срок. Заполняя анкеты, они не знали, для чего это делают, но, как правило, не спрашивали, зачем отвечают на вопросы. Вручая направления на новую работу, людям не сообщалось, ни где конкретно она будет располагаться, ни с чем она будет связана (так же, как позднее секретом для них были окутаны первые командировки с одного объекта на другой). Путь многих будущих работников на секретный объект начинался в Москве на приемно-передающем пункте, адрес которого с обозначением времени явки они получали (с предупреждением не обращаться ни к кому, кроме милиционеров, если возникнут затруднения с поиском)… Далее это мог быть конкретный адрес научного учреждения, где молодые специалисты проходили стажировку перед работой на атомном предприятии, или другой промежуточный адрес, маршрут автобуса или талоны на приобретение железнодорожных билетов. Так, молодые специалисты, едущие в только что созданный НИИ-1011, например, имели легенду, что они – геологи, направляемые в экспедицию в Сибирь искать золотистый колчедан… Те, кто ехал в будущий закрытый город, расположенный на Урале или в Сибири, должны были брать билет до крупного областного центра, например Свердловска, где их ждала новая конспиративная квартира, на которой сообщался следующий адрес[253]. Как отмечает историк Н. В. Мельникова: «Согласившись на работу и дав подписку о неразглашении государственной тайны, все участники проекта становились, в некотором роде, заложниками “атомного” ведомства»[254]. Но факты свидетельствуют о том, что желающих работать в атомной отрасли было значительно больше, чем принятых на работу. Не каждого брали – даже из тех, кто хотел. Это касалось и ученых, и итр, и рабочих. Общим фактором и важной характеристикой в «атомной» кадровой политике было соблюдение условий секретности и режимности. К примеру, с середины 1940-х – к началу 1950-х уволиться по собственному желанию было сложно, также почти невозможно было уехать с закрытой территории. На военнообязанных налагалась бронь от службы по призыву.

«Человеческий фактор» необходимо было принимать во внимание в связи с началом работ по строительству первых объектов будущей атомной отрасли. Это учитывалось и в принимаемых постановлениях правительства. Так, постановлением Совета Министров СССР от 9 апреля 1946 года № 802-324сс/оп «О подготовке и сроках строительства и пуска завода № 817» на определенном расстоянии от ядерных объектов (9 км от основных цехов завода № 817) предполагалось построить для работающих с их семьями жилые поселки улучшенного типа с необходимой инфраструктурой: учреждениями медико-санитарной службы, амбулаторией с профилактическим санаторием и объекты культурно-бытового обслуживания. Число жителей в поселке определялось для завода № 817 в 1300 человек[255]. Постановлением предусматривалось обеспечение завода кадрами за счет предприятий Челябинской области. Во исполнение этого постановления Челябинский обком ВКП(б), получив разнарядку из Москвы, обязал Челябинский горком партии откомандировать в распоряжение обкома с ведущих предприятий города 70 инженерно-технических работников. По распоряжению первого секретаря Челябинского обкома А. А. Белобородова отдел оборонной промышленности в обстановке сверхсекретности подбирал специалистов по строго определенной номенклатуре, приглашал в обком, где представители отдела кадров завода № 817, не раскрывая характера предстоящей работы, места расположения предприятия, своих фамилий и занимаемых должностей, проводили собеседование и предлагали заполнить многостраничные анкеты, которые давали органам максимально полное представление не только о самом кандидате, но и обо всех его близких родственниках. Госбезопасность в течение трех месяцев проверяла правильность заполнения анкеты, выявляла компрометирующие данные на отобранного специалиста и его родственников. Если к предварительно отобранному специалисту по линии госбезопасности вопросов не было, то его вновь приглашали в обком. Там ему вручалось направление на Базу № 10. Одновременно выдавались требование на железнодорожный билет до станции Кыштым и, в качестве так называемых подъемных, трехмесячный заработок, по тем временам немалые деньги, которых хватало не только на проезд к месту назначения, но и на проживание на новом месте в первое время. Также 9 апреля 1946 года принято постановление Совета Министров СССР № 804-32бсс/оп «О подготовке и сроках строительства и пуска завода № 813». Завод № 813 под г. Верхним-Нейвинским Свердловской области по производству высокообогащенного урана (ныне Уральский электрохимический комбинат). Мощность завода по выработке урана-235 определялась в 140 граммов в сутки. Предполагалось строительство поселка на 1500 человек для завода № 813[256].

При организации такого масштабного строительства и функционирования объектов проекта требовалось задействовать огромное количество людей. Но мешали ограничения – специфика работ требовала принимать на работу лишь проверенных сотрудников. Поэтому остро не хватало специалистов для строительства и эксплуатации атомных объектов. В связи с этим 16 июля 1946 года было принято постановление Секретариата ЦК ВКП(б) № 268–492, которое обязывало руководство Главного штаба Сухопутных войск СССР отобрать 200 мастеров и высококвалифицированных рабочих из числа военнослужащих. Одновременно указанное постановление обязывало секретарей обкомов ВКП(б) Московской, Ленинградской, Саратовской, Горьковской, Свердловской, Челябинской, Куйбышевской, Новосибирской, Молотовской областей, Алтайского края и Татарской АССР отобрать совместно с представителями отдела кадров Первого главного управления и направить для работы в КБ-11 специалистов, работавших на предприятиях и в организациях различных министерств и ведомств. В приложении к постановлению Секретариата ЦК ВКП(б) содержался конкретный список министерств, с предприятий которых был намечен отбор специалистов для КБ-11. Это министерства: вооружений, авиационной промышленности, приборостроения, сельхозмашиностроения, химической промышленности, цветной металлургии, станкостроения, автомобильной промышленности, транспортного машиностроения, электротехнической промышленности и торговли. Данный документ содержал требование беспрепятственного освобождения отобранных специалистов с подведомственных предприятий и из организаций по предписаниям указанных выше обкомов и крайкомов партии. Согласно все тому же постановлению Секретариата ЦК ВКП(б), наряду с вышеизложенным, Министерство высшего образования было обязано направлять в КБ-11 выпускников по определенному списку. Все указанные кадры рабочих и специалистов подлежали предварительному оформлению через отдел «К» Министерства государственной безопасности СССР. При проверке представителями этого отдела на возможный допуск специалистов к работам высокой секретности не все специалисты были приняты в ядерный центр. Некоторым из них в приеме на работу было отказано. Органы госбезопасности очень оперативно, глубоко и тщательно изучали личные дела отобранных специалистов. Перечень необходимых КБ-11 специалистов определялся исходя из потребностей производства. С июль по сентябрь 1946 года все области Советского Союза отобрали и направили в Первое главное управление списки научных, инженерно-технических и рабочих кадров согласно разнарядке. Это был верный и наиболее быстрый способ набора специалистов на объект. В то же время открывался второй путь решения кадровой проблемы – набор специалистов из числа выпускников вузов и техникумов, ремесленных училищ и школ ФЗО[257]. В связи с принятием постановлений Совета Министров СССР 1947 года в Первом главном управлении при Совете Министров СССР было утверждено «Временное положение по режиму и охране объекта № 550». По данному положению запрещался прием на работу в КБ-11 будущего работника без соответствующей проверки через систему органов госбезопасности.

Самыми болезненными, непопулярными и затратными, но необходимыми были мероприятия по переселению жителей, организаций и «чистка» территорий будущих закрытых зон атомных объектов. Так, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР от 25 марта 1946 года были рассмотрены предложения о переселении жителей из района строительства завода № 817 в другие районы Челябинской области[258]. Сначала эта акция затрагивала 2269 человек, а по уточненным данным кандидатами на отселение оказались 2939 человек. Из 855 глав семей и одиночек, подлежащих переселению, 25 % составляли спецпереселенцы, 19 % – освобожденные иностранными войсками из плена и лагерей, 8 % – бывшие кулаки, 30 % – осужденные по статьям 58, 59, 74, 107 и закону от 9 августа 1932 года. При этом предусматривались меры помощи отселяемым лицам в строительстве жилых домов на новом месте жительства[259]. На следующий день после выхода указа, 10 июня 1947 года, состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, на котором был рассмотрен вопрос «О мероприятиях по отселению лиц из режимной зоны объекта № 550»[260]. 19 июня 1947 года принимается постановление Совета Министров СССР № 2144-56бсс «О мероприятиях по отселению лиц из режимной зоны объекта КБ-11». По данному постановлению выселению в пределах Мордовии подлежали 502 человека (вместе с семьями) из села Филипповка в колхозы того же района и поселка Саров, судившихся за политические и уголовные преступления, которые не могли быть оставлены на старом месте жительства. Выселяемым предоставлялась помощь на новом месте жительства в приобретении и строительстве хозяйственных и жилых построек, денежное возмещение, оплата расходов, норма багажа устанавливалась до 400 кг на человека, предоставлялась ссуда, обеспечение гужевым, автотранспортом и вагонами, фуражом и строительными материалами. Совету Министров Мордовской АССР выделялось из союзного бюджета 1708 тыс. рублей на мероприятия, связанными с отселением в пределах МАССР[261]. С учетом неоднозначности и сложности вопроса, переселение происходило не на пустое место – как правило, в пределах региона, с помощью государства и с предоставлением компенсаций и стимулов. 21 августа 1947 года было принято постановление Совета Министров СССР № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР». Это был объект строительства будущего комбината № 817 с центром в городе Кыштыме Челябинской области. В постановлении предусматривалось в «целях обеспечения сохранности объекта № 859, секретности его назначения и производимых на объекте работ… поручить комиссии в составе тт. Родионова (председатель), Абакумова и Круглова в месячный срок внести в Совет Министров СССР предложения о выселении лиц, которые по условиям режима не могут быть оставлены в зоне»[262]. Во исполнение постановления Совет Министров СССР от 21 августа 1947 года № 2939-955сс/оп «Вопросы учебного полигона № 2 Министерства вооруженных сил СССР» для строительства будущего Семипалатинского полигона за границу отведенной территории к 1 ноября 1947 года переселялся аул Молдар (138 человек с детьми)[263]. В начале 1948 года снова выходят правительственные распорядительные документы по вопросам переселения и режима в закрытых зонах. Так, 28 января на заседании Специального комитета при СМ СССР рассматривался вопрос об отселении из режимной зоны комбината № 817[264]. Л. П. Берия направляет И. В. Сталину письмо с проектом постановления для рассмотрения. Он отмечает, что проект по поручению Спецкомитета разработали М. И. Родионов, В. С. Абакумов и С. Н. Круглов совместно с Госпланом СССР. Затем 8 февраля 1948 года Совет Министров СССР принимает постановление № 233-97сс «Об отселении из режимной зоны комбината № 817». 21 марта 1948 года уполномоченный Совета Министров СССР, генерал-лейтенант И. М. Ткаченко, курирующий режим безопасности и секретности в Челябинске-40, направляет письмо первому секретарю Челябинского обкома ВКП(б) А. А. Белобородову. Он отмечает, что необходимо прекратить доступ в 25-километровую режимную зону, особенно вокруг Кыштыма и Касли, посторонних лиц. В связи с этим вокруг будущих атомных городов были ликвидированы многие промышленные и сельскохозяйственные предприятия, учебные заведения и населенные пункты. В письме предлагалось в ближайшее время перевести в другие районы области из Кыштыма и Касли горный техникум, педагогическое училище, курсы медсестер, дом инвалидов, дом отдыха, пионерские лагеря и другие организации. Партийным и советским органам пришлось приложить немало усилий, для того чтобы передислоцировать, причем за короткий срок, в другие города и районы области 18 учебных заведений и организаций. Были и другие варианты решения вопросов, связанных с отселением. Так, к примеру, на заседании Специального комитета при Совете Министров СССР 23 мая 1949 года было решено включить село Метлино (колхоз «Красный луч») в режимную зону комбината № 817. В связи с этим поручалось в двухнедельный срок рассмотреть вопрос использования трудящихся с. Метлино, которые могут быть оставлены по условиям режима в этой зоне, на работах для нужд комбината (на строительстве, в подсобных хозяйствах и на эксплуатации), с тем чтобы избежать их нецелесообразного отселения[265].

С увеличением объемов производства росло и число работающих на объектах. Так, на 1 июля 1947 года численность работающих в строительно-монтажных коллективах составляла на стройплощадке завода № 817 42 тысячи человек и около 30 тысяч – на заводе № 814. Организация атомной промышленности и предстоящий в связи с этим большой объем проектных и строительно-монтажных работ, разработка и промышленное изготовление нового специального нестандартного оборудования, продолжающиеся научные исследования, которые следовало закончить в кратчайшие сроки, требовали привлечения к этим работам различных организаций страны. Наряду с ужесточением мер по соблюдению секретности предпринимались и меры компенсационного характера. Так, для военнослужащих и гражданского персонала Спецкомитета и ПГУ были определены не только ограничительные меры, но и льготы. Так, за генералами и офицерами Вооруженных сил, НКВД, НКГБ и работниками других наркоматов и ведомств, переводимыми и направляемыми для работы в ПГУ, Спецкомитет и Первое управление Госплана СССР, обеспечивающее планово-экономическую составляющую атомного проекта, сохранялись заработная плата по последнему месту работы и процентные надбавки за выслугу лет в тех случаях, если оклады по новой должности оказывались ниже ранее существовавших. Генералы и офицеры Вооруженных сил, сотрудники органов НКВД и НКГБ на время работы в ПГУ, аппарате Спецкомитета и Первом управлении Госплана СССР числились состоящими в кадрах Красной армии, Военно-морского флота, НКВД, НКГБ, и за ними сохранялись все положенные права и льготы, а также все виды общего и специального снабжения. 10 июня 1947 года на заседании Специального комитета при СМ СССР был рассмотрен вопрос о мероприятиях по оказанию помощи по хозяйственно-бытовым вопросам, санаторно-курортному лечению и спецпитанию работников Лаборатории № 2 АН СССР и других организаций, привлеченных к спецработам, а на заседании 9 августа 1947 года – о медико-санитарном обслуживании предприятий Первого главного управления при Совете Министров СССР.

После принятия июньского указа 1947 года на атомных объектах усиливаются требования относительно влияния «человеческого фактора» на условия соблюдения секретности. Так, к примеру, по постановлению Совета Министров СССР от 21 августа 1947 года № 2938-954сс «О мерах обеспечения охраны объекта № 859 Первого главного управления при Совете Министров СССР» (комбинат № 817, г. Кыштым Челябинской области) МВД СССР обязывалось завести на всех лиц, работающих на строительстве объекта № 859, специальный учет. Для предотвращения разглашения сведений о строительстве объекта № 859 МВД СССР обязывалось переводить всех рабочих, ИТР и служащих строительства объекта № 859 (вольнонаемных, заключенных, а также военнослужащих строительных полков и батальонов) по окончании строительства на другие объекты спецстроительства МВД СССР. Проверенных военнослужащих полков и батальонов, подлежащих демобилизации, оставляли работать на строительстве объекта № 859 в качестве вольнонаемных, а по окончании строительства переводить на другие спецстройки МВД СССР. Созданной комиссии, в которую входили к. П. Горшенин, Н. М. Рычков, С. Н. Круглов, В. С. Абакумов, поручалось в недельный срок разработать и утвердить обеспечивающий секретность порядок привлечения лиц, работающих на строительстве и объекте № 859 и проживающих в зоне объекта, к ответственности по уголовным и гражданским делам и порядок рассмотрения этих дел в судебных инстанциях[266]. Также 20 сентября 1947 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О мерах обеспечения охраны объекта № 865» по поводу охраны уже другого основного объекта, завода № 813[267]. В результате согласно постановлению Совета Министров СССР от 30 сентября 1947 года № 3431-112бсс/оп «О мерах обеспечения охраны объекта № 865 Первого главного управления при Совете Министров СССР» объект № 865 был отнесен к особорежимным предприятиям, а район его расположения и окрестности в радиусе 8 км с входящими в него населенными пунктами – к режимной зоне с особым паспортным режимом. Первое главное управление Совета Министров СССР, МВД СССР, МГБ СССР обязывались установить на объекте и в зоне строгий режим охраны, пропускную систему, допуск к работе, порядок въезда в зону как по служебным делам, так и родственников и членов семей работающих на объекте, а также порядок выезда из запретной зоны, исключив всякую возможность проникновения на объект и в его служебные помещения посторонних лиц. Для предотвращения разглашения сведений о строительстве объекта № 865 МВД СССР обязали переводить всех рабочих, ИТР и служащих строительства объекта № 865 (вольнонаемных, заключенных, а также военнослужащих строительных полков и батальонов) на другие объекты спецстроительства. Проверенных военнослужащих указанных полков и батальонов, подлежащих демобилизации, оставлять работать на строительстве № 865 в качестве вольнонаемных, а по окончании строительства перевести на другие спецстройки МВД СССР[268]. Как видно, постановление Совмина СССР повторяет решение Спецкомитета – такой порядок принятия решений был для атомного проекта обычной практикой. Далее приказом директора завода № 817 Е. П. Славского 25 октября 1947 года на предприятии был введен особый режим. По причинам секретности с «объекта» в то время не выпускали не только в отпуска, но и на похороны близких. Запрещался выезд работающих на заводе и членов их семей по личным обстоятельствам, а по служебной необходимости – только с разрешения директора. Отпуск разрешалось проводить только на месте, не покидая закрытой территории. У всех работающих на предприятии и в зоне паспорта изымались, взамен выдавались специальные удостоверения. При выезде из зоны удостоверения обменивались на паспорта[269].

Соблюдения требований по обеспечению секретности касалось всех, независимо от должности, в том числе и первых лиц. Так, 5 апреля 1948 года состоялось заседание Специального комитета при СМ СССР, где рассматривался один вопрос: 1. О т. Музрукове (директор завода № 817. – КГА.). По сведениям сотрудников МГБ СССР, Б. Г. Музруков в нарушение установленного порядка, требующего предварительной проверки кадров при подборе их на спецобъекты ПГУ, вступил в переговоры с заместителем начальника заводской лаборатории Уралмаша о его переводе на комбинат № 817 без предварительной проверки. Тем самым новый директор, по мнению сотрудников МГБ СССР, рассекретил характер своей будущей работы и характер работы завода. По данным МГБ СССР, заместитель начальника заводской лаборатории Уралмаша характеризовался «как человек, не внушающий доверия, имеющий подозрительные связи и не имеющий возможности быть допущенным на работу в систему ПГУ». Специальный комитет обязал Б. Г. Музрукова «немедленно прекратить пользование частными услугами непроверенных и не допущенных к специальной работе лиц для подбора научных и технических данных по проблеме № 1 и прекратить вербовку на работу разных “знакомых” и прочих лиц без предварительной проверки их в установленном порядке». Специальный комитет был вынужден дважды (29 марта и 5 апреля 1948 г.) рассматривать на своих заседаниях факты нарушений режима сохранения государственной тайны Б. Г. Музруковым, для чего он был вызван в Москву для дачи объяснений. Постановлением СМ СССР № 1274-48сс/оп Б. Г. Музрукову объявили строгий выговор с предупреждением об уголовной ответственности в случае нарушения им правил обеспечения секретности в будущем. После заседания Спецкомитета Б. Г. Музруков издал приказ о соблюдении государственной тайны на комбинате. Приказ был обсужден во всех партийных организациях базы в мае 1948 года[270]. В то же время приказом ПГУ от 7 апреля 1948 года руководителям запрещалось самостоятельно увольнять инженерно-технических работников без санкции отдела кадров ПГУ.

С учетом изменений в направлении обеспечения секретности основных строек Первого главного управления было принято решение считать целесообразным вывести бывших заключенных, солдат, репатриантов и спецпереселенцев со строительств комбината № 817, КБ-11, заводов № 813 и 814 в Дальстрой МВД СССР в качестве вольнонаемных, заключив с ними трудовые соглашения (договора) на 2–3 года, так как досрочно освобожденным (накопилось около 60 тыс. чел.) не разрешали покидать объекты по соображениям секретности[271]. Таким образом, выход виделся в переводе их в разряд вольнонаемных. 23 мая 1949 года состоялось заседание Специального комитета при Совете Министров СССР, на котором рассматривался вопрос «О мероприятиях по усилению режима на объектах № 817, 813, 814 и 550». Дальстрою предписывалось создать для переведенных нормальные условия труда и бытового обслуживания, но поселить компактно, исключив возможность общения с другими контингентами людей, работающих на предприятиях Дальстроя. От каждого вольнонаемного предлагалось взять подписку в соответствии с указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года «Об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, составляющих государственную тайну»[272]. В начале 1950-х годов в Главпромстрое МВД СССР насчитывалось… более 140 тыс. представителей различных категорий спецконтингента, в основном заключенных, что составляло более половины его персонала. Что касается военных строителей атомных объектов, то первые их батальоны были сформированы в октябре 1945 года, в декабре для строительства комбинатов № 817 и 813 было сформировано 8 военно-строительных батальонов по 1000 человек в каждом. К 1952 году численность военных строителей превышала 50 тыс. человек. К 1955 году трудились 155 тыс. чел. военных строителей[273].

Наряду с ужесточением требований по обеспечению секретности, связанных с указом Президиума Верховного Совета СССР «Об ответственности за разглашение государственной тайны и утрату документов, содержащих государственную тайну» от 9 июня 1947 года, на протяжении всего времени строительства и функционирования атомной отрасли были приняты меры компенсационного и стимулирующего характера. Так, на заседании Специального комитета при СМ СССР 6 декабря 1948 года рассматривались вопросы «О преимуществах и льготах для рабочих, инженерно-технических работников и служащих Первого главного управления при Совете Министров СССР». Было принято предложение А. Н. Косыгина о 15-процентной надбавке к окладу (ставке) за особую секретность работы и определении контингента работников, на которых следует распространить выплату этой надбавки[274]. 23 мая 1949 года на обсуждение Спецкомитета был вынесен вопрос «О мероприятиях по улучшению бытовых условий монтажников, работающих на строительстве № 247 МВД СССР». Ввиду того что в состав монтажных организаций, работающих на сооружении комбината № 817, был подобран специально проверенный через МГБ СССР контингент инженеров и рабочих, Спецкомитет посчитал возможным предоставлять монтажникам, длительное время работающим на строительстве № 247 и успешно выполнившим возложенные на них задания, отпуска с выездом за пределы режимной зоны комбината и проживание семей вблизи режимной зоны. При этом ответственность за решение вопроса о необходимости предоставления отпуска и возможности выезда за зону объекта возлагалась на директора завода Б. Г. Музрукова и уполномоченного СМ СССР И. М. Ткаченко. От каждого уезжающего в отпуск бралась подписка об ответственности по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года. Также Спецкомитет предложил предусмотреть мероприятия по организации отдыха в отпуске для монтажников, которым не требуется выезд за зону, в приспособленных для этого домах отдыха комбината № 817[275]. 23 мая 1949 года на совещании партийно-хозяйственного актива Базы-10 (Челябинска-40) был вынесен на обсуждение вопрос «О ходе жилищного и культурно-бытового строительства». С одной стороны, поселения атомщиков должны были стать настоящими городами, где сосредотачивалась особая по тому времени категория ученых, специалистов, инженерно-технических работников, рабочих и служащих. Всем им требовалось создать должные условия для жизни, с учетом особенностей их труда. Необходимо отметить, что атомное ведомство, после преодоления первых бытовых трудностей, далее никогда не руководствовалось остаточным принципом при решении жилищных и бытовых проблем. С другой стороны, людям приходилось жить и работать в изолированном от внешнего мира пространстве в условиях жесткого режима. Специфика таких поселений состояла и в том, что со всеми данными факторами приходилось постоянно считаться и иметь их в виду при дальнейшем функционировании созданных закрытых городов, проектировании и строительстве новых. Историк Н. В. Мельникова, сравнивая в этом смысле американский Манхэттенский проект с советским, даже приводит мнение Р. Роудса, который считал, что административное руководство Манхэттенского проекта не справилось с задачей создания для его исполнителей удовлетворительных условий жизни и работы, поскольку генерал Л. Гровс не тратил на «гражданских ни гроша, свыше необходимого». Также она отмечает, что об эффективности принятых советской стороной мер свидетельствует тот факт, что в начале 1950-х годов количество желающих устроиться на работу, к примеру, в «Висмут», превышало количество вакантных мест. Создав достойные условия труда и жизни, советское руководство «Висмута» получало возможность отбирать лучших работников как из вновь оформляющихся на работу, так и из тех, кто уже трудился. Предлагая привлекательные стимулы хорошим рабочим, плохих увольняли за нарушения правил (например, уклонение от работы) или за низкую производительность труда[276].

С начала 1950-х годов происходит смягчение режима на атомных объектах. Так, 11 января 1950 года принимается постановление Совета Министров СССР № 90-20сс/оп «Об охране и режиме на комбинатах 817, 813, заводе 814, КБ-11, Учебном полигоне № 2». Приказом по Первому главному управлению при Совете Министров СССР от 16 января 1950 года директорам комбинатов № 817, 813, завода № 814, начальникам КБ-11 и полигона № 2, начальникам строительных управлений № 247, 313, 514, 585 и 310 дается право разрешать по согласованию с уполномоченными Совета Министров СССР и отделом «К» УМГБ и управлениями (отделами) МВД выезд в отпуска (кроме приграничных районов) из охраняемой запретной зоны для лечения в клиниках, в случаях если нельзя организовать такое лечение на месте; на курорты в случае острой необходимости в этом – по заключению врачебных комиссий; для посещения семьи в неотложных случаях, требующих этого (для оказания помощи тяжелобольным членам семьи, устройства детей и т. п.); для учебы в техникумах и вузах лицам, окончившим семилетнюю и среднюю школу. Первому главному управлению при Совете Министров СССР, МВД СССР, МГБ СССР разрешили выплачивать дополнительно 50 % месячной заработной платы лицам, изъявившим желание проводить отпуск в охраняемых (запретных) зонах особо важных предприятий[277]. Руководителей обязали организовать при комбинатах № 817, 813, заводе № 814, КБ-11 и полигоне № 2 консультативные советы для консультаций и приема зачетов у слушателей заочных отделений, работающих в запретной зоне объектов. МВД СССР, МГБ СССР обязали демобилизовать к 1 июля 1950 года из войск, охраняющих объекты, и военно-строительных батальонов военнослужащих возрастов, демобилизованных ранее из рядов Советской армии. Министерство вооруженных сил СССР обязали призвать на службу в войска МГБ СССР и военно-строительные батальоны МВД СССР соответствующее количество новых военнообязанных призывного возраста. МВД СССР, Первое и Второе главные управления обязали провести вербовку демобилизованных солдат и сержантов МВД СССР и МГБ СССР для постоянной работы на тех же строительствах и предприятиях по вольному найму по трудовым договорам сроком на 2–3 года. МВД СССР, Первому и Второму главным управлениям было разрешено предоставить демобилизованным, заключившим договора, месячный отпуск для выезда к семьям с оплатой проезда в оба конца за счет предприятий и строительства, на котором демобилизованный остается работать, выплачивать демобилизуемым солдатам и сержантам, остающимся для постоянной работы на стройках и предприятиях, единовременное пособие в размере 1000 рублей каждому. Также был разрешен выезд со строительств № 247, 313, 514, 585 МВД СССР и № 310 МВС СССР на родину инвалидам, потерявшим работоспособность и военнослужащим, демобилизованным из войск МВД СССР, МГБ СССР и Советской армии; многодетным матерям, имеющим вне строительства двух и более детей, а в исключительных случаях – и отцам, имеющим вне зоны большие семьи. Такие решения должны были приниматься в каждом отдельном случае начальником объекта и уполномоченным Совета Министров СССР. Кроме того, руководителей особо важных объектов обязали организовать учет всех лиц, убывающих с объектов. Разрешался въезд в зону жилых поселков комбинатов № 817, 813, завода № 814, КБ-11 и полигона № 2 учащимся во время каникул и отпусков к родителям, за исключением учащихся, проживающих в пограничных районах, членам семей строителей (для постоянного жительства) при условии срока продолжительности работы главы семьи на строительстве не менее трех лет при наличии допуска отдела «К» УМГБ СССР на въезд и обеспеченности жилой площадью. Первое главное управление при Совете Министров СССР обязали к 1 мая 1950 года открыть по одному дому отдыха в Свердловской и Челябинской областях из числа переданных ПГУ в 1948 году домов отдыха и санаториев. В то же время руководителей объектов и заместителей по режиму и охране обязали производить инструктаж временно въезжающих в охранную зону жилого поселка о поведении их в зоне, а при выезде брать от них подписки о неразглашении сведений, ставших известными в той или иной степени об объекте (местонахождение, режим, охрана и др.), с предупреждением об ответственности по указу от 9 июня 1947 года. Руководителей комбинатов и заместителей по режиму и охране комбинатов № 817, 813, завода № 814, КБ-11, полигона № 2, строительств № 247, 313, 514, 585 МВД СССР и № 310 МВС СССР, а также командиров подразделений войск МГБ СССР по охране объектов обязали проводить подробный инструктаж выезжающих из охранных (запретных) зон в отдельности, о запрещении информировать кого-либо, в том числе родственников и знакомых, о месте расположения и наименовании объекта, его подчиненности, содержании работы, назначении вырабатываемой продукции, мощности, о существующем режиме на объекте, а также разглашать другие сведения, которые стали известны ему, как по характеру выполняемой работы, так и от лиц, с которыми он соприкасался на объекте, и брать у каждого выезжающего подписку о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, с предупреждением об ответственности по указу от 9 июня 1947 года. МВД СССР обязали построить в 1950 году для войск МГБ СССР необходимые казарменные помещения и жилье для офицеров[278]. Решением от 26 мая 1950 года в системе ПГУ в целях сохранения государственной тайны запрещаются «выезды спортивным добровольным командам, художественным и другим группам самодеятельности для выступлений в другие города СССР». Сохраняются личные требования к лицам и руководителям по соблюдению государственной тайны и персональная ответственность. Каждый выезжающий сообщал маршрут движения с указанием всех узловых станций по пути следования, давал подписку о соблюдении маршрута движения и подписку о неразглашении сведений о месте жительства и работы. В связи со смягчением режима 9 ноября 1953 года распоряжением Совета Министров СССР № 14717-рс была отменена выплата 50 % месячной зарплаты за невыезд в период отпуска из охраняемой зоны всем работающим на комбинате № 817 и КБ-11 и строительствах Министерства среднего машиностроения. Но, как отмечается некоторыми исследователями, несмотря на имевшееся разрешение на выезд населения за пределы закрытых зон, реально в отпуск смогли выезжать все желающие только с 1954 года, когда началось постепенное смягчение режима. Оборотной стороной этого процесса стали текучесть кадров в основных цехах, увеличение количества командированных на комбинат и большое перемещение кадров строителей и монтажников[279]. Бывали и дезертирство, и невозвращение из отпусков и командировок. Но все же текучесть кадров в атомной отрасли была низкой и составляла 2,3—10 %, причем в других отраслях промышленности она доходила в среднем до 25,8 %. В то же время объектовый режим переносится на создаваемые новые атомные объекты. Так, 12 мая 1951 года принимается постановление Совета Министров СССР № 1589-792сс/оп «О режиме и охране на строительствах комбинатов № 818, 819, 820 и заводе № 14 Первого главного управления при Совете Министров СССР». По данному постановлению строительства комбинатов № 818, 819, 820 и завода № 14 были отнесены к числу особорежимных объектов. О назначении объектов могли знать в Главпромстрое МВД СССР, Первом главном управлении при СМ СССР и Министерстве государственной безопасности СССР только те работники, которые имели прямое отношение к проектированию, строительству и эксплуатации данных объектов. Вольнонаемным, офицерам МВД и МГБ разрешалось ввозить в охраняемую зону членов семьи, предупредив их об обязательном проживании там не менее 5 лет безвыездно. Устанавливалось, что, как правило, набор для работы в закрытых зонах необходимо производить из числа малосемейных, не имеющих детей школьного и студенческого возраста[280].

Как отмечают ряд исследователей, с 1957 года были введены постоянные пропуска для «свободного» въезда-выезда «за зону» всем постоянно проживающим жителям городов. Но в то же время срок пребывания за пределами объекта строго контролировался. Например, жителям г. Лесного за пределами спецзоны находиться разрешалось только до 24 часов. Для жителей г. Снежинска в 1962 году был определен следующий порядок выезда: свободный выезд-въезд с 6.00 до 19.00 по предъявлении пропуска. Все выехавшие за пределы зоны обязаны были вернуться в город в день выезда: с апреля по октябрь – до 23.00, с ноября по март – до 21.00. Лица, несвоевременно вернувшиеся в город, пропускались через контрольно-пропускные пункты с изъятием у них пропусков. Круглосуточно разрешался выезд только в командировки и в отпуск[281]. Разрешение выйти за спецзону, выдаваемое отделом режима, можно было взять только один раз в неделю. Если не было «особой увольнительной», дающей право на пребывание за пределами города после установленного времени, и человек задерживался по каким-либо причинам, изымался пропуск в город на срок до трех месяцев. За утерю постоянного пропуска объявляли строгий выговор, не выплачивали премию, либо запрещали выход из города в течение 2–3 месяцев[282]. Выход с территорий режимных «атомных» строительств МВД однозначно разрешался имевшим двух и более иждивенцев, проживающих за пределами закрытого поселения, инвалидам, многодетным и военнослужащим по мобилизации, что было оговорено отдельными постановлениями Совета Министров СССР. Кроме того, выезд разрешался по служебной необходимости и работникам объекта, проживающим в прилегающих к городу населенных пунктах (последних старались перевести на постоянное место жительство в закрытую зону). Решение руководства объекта и режимной службы о временных выездах по семейным обстоятельствам (тяжелая болезнь или смерть близких, оказание особо квалифицированной медицинской помощи, свадьба, отпуск, санаторно-курортное лечение) принималось в каждом конкретном случае отдельно. Делалось это, видимо, субъективно, поскольку сами запреты на выезд не были оговорены в каких-либо правительственных постановлениях или приказах (только частично – во внутренних положениях о режиме и охране) и являлись своеобразной «страховочной» практикой обеспечения секретности. Поддержание «герметичности» имело приоритет перед любыми «семейными обстоятельствами». Тем не менее архивные документы свидетельствуют, что такие разрешения выдавались чаще, чем это можно подумать, если опираться лишь на воспоминания[283].

Изменилась и структура партийного руководства: так, в 1956 году во всех десяти закрытых городах атомной промышленности были ликвидированы политотделы и созданы горкомы КПСС, работавшие под непосредственным руководством ЦК КПСС. Вторая половина 1950-х годов отмечена ослаблением «атомного» режима. Расширялись возможности увольнения с градообразующих предприятий. Легитимным основанием этого послужил указ Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1956 года, отменявший судебную ответственность за самовольный уход с предприятий. Из закрытых «атомных» городов по собственному желанию начали уезжать некоторые призванные по обкомовским путевкам «возрастные» москвичи, ленинградцы, жители крупных областных городов, не прижившиеся на Урале и в Сибири[284].

Большое значение в системе Спецкомитета и Министерства среднего машиностроения придавалось подготовке для отрасли специалистов с высшим образованием и защите диссертаций по закрытым темам. Эта работа стала центром внимания почти с самого начала осуществления атомного проекта. Это отмечет в своей работе «Советский атомный проект. Опыт кадрового обеспечения» Н. В. Мельникова. Секретные постановления СНК – Совета Министров СССР в 1946–1949 годах определили первые вузы, в которых должны были готовить молодых специалистов для ПГУ. В общей сложности за время реализации атомного проекта этим занимались 19 вузов: Московский, Ленинградский, Горьковский, Киевский, Харьковский и Тбилисский госуниверситеты, Московский механический институт, Московский энергетический институт, МВТУ им. Баумана, Московский химико-технологический институт, Московский институт тонкой химической технологии, Московский институт стали, Московский институт цветных металлов и золота, Московский геологоразведочный институт, Ленинградский политехнический институт, Ленинградский электротехнический институт, Ленинградский химико-технологический институт, Уральский и Томский политехнические институты. В этих высших учебных заведениях создавались специальные отделения, факультеты и кафедры. Обучение велось по 28 специальностям. Был взят курс на формирование «соответствующей учебной и научно-исследовательской базы; привлечение к профессорско-преподавательской работе лучших преподавательских сил и обеспечение надлежащими материально-бытовыми условиям и «создание привилегированных условий для студентов». При активном развитии в СССР в послевоенной период заочной и очно-заочной (вечерней) форм высшего образования, в период реализации проекта в указанных учебных заведениях использовалась только очная форма, что поддерживало качество образования. Не коснулась «атомных» студентов и начавшаяся в 1958 году реформа высшего образования: их принимали сразу после школы и не требовали двухлетнего трудового стажа[285]. Занятия и подготовка к ним велись в условиях соблюдения правил секретности. К примеру, это можно увидеть в воспоминаниях выпускника физтеха УПИ: «Для занятий нам было выделено несколько комнат в конце второго этажа экономического факультета УПИ… Все тетради для конспектов были прошнурованы и опечатаны. Мы не имели права выносить их за перегородку, отделяющую факультет от остального института, и были обязаны получать их утром и сдавать в спецчасть после окончания занятий… Поскольку конспекты на дом не давали, вводилась самоподготовка, т. е. после занятий мы выполняли домашние задания и закрепляли пройденный материал в одной из комнат. Эта комната отдавалась группе, здесь мы читали лекции, и мы проводили в этой аудитории по 10–12 часов»[286]. Проблема содержания учебных курсов решалась на уровне Первого главного управления. В январе 1950 года А. П. Завенягин обращается к Л. П. Берии с письмом, в котором просит разрешения использовать в процессе преподавания на специальных факультетах материалы, «накопленные за последние 2–3 года в научно-исследовательских институтах, привлеченных к работам Первого главного управления». Завенягин полагал это возможным, ссылаясь на режимные условия кафедр, а также отбор и проверку студентов и преподавателей отделом «К» МГБ. Он предлагал создать при отделе кадров ПГУ программную комиссию, которая бы рассматривала и утверждала «специальные» учебные программы, а также места на объектах ПГУ для производственной, преддипломной практик и выполнения дипломных заданий. Берия посчитал такую постановку вопроса правильной и предложил предварительно оценить, «какие материалы наших НИИ и предприятий не являются в настоящее время государственной тайной», и согласовать перечень с министром МГБ В. С. Абакумовым, а курсы лекций (написанные «проверенными и допущенными специалистами») – со Специальным комитетом. Процедура утверждения спецкурсов была налажена, хотя централизованная разработка учебных материалов не освобождала вузы, на них ложилась большая часть нагрузки по созданию учебных программ, практикумов и пособий. Кроме того, одни вузы оказывали методическую помощь другим. Свидетельством уровня «атомных» учебных программ является, например, программа физфака МГУ, во второй половине 1950-х годов сопоставимая по качеству с программами Колумбийского университета и Массачусетского технологического института[287]. Первым главным управлением была инициирована реорганизация существовавшего на «атомных» объектах заочного обучения в систему очных занятий по графику вечернего вуза, без отрыва от производства и, что было крайне важно для поддержания режимности и секретности, без выезда с закрытой территории. Такой принцип организации процесса обучения обеспечивал систематические лекционные курсы с необходимым количеством практических занятий по всем предметам учебного плана и создавал условия для более качественной подготовки специалистов с высшим образованием на местах[288]. В 1947 году аспирантуры начинают открываться в вузах, которые вели подготовку специалистов для атомного проекта. К 1949 году в системе ПГУ, кроме НИИ-9, можно было защитить диссертацию по закрытым темам в Лаборатории измерительных приборов АН СССР и НИИхиммаш, диссертационные советы которых возглавляли соответственно И. В. Курчатов и Н. А. Доллежаль. В составы диссертационных советов входили только те ученые, которые были допущены к работам по атомному проекту. Диссертантов, учитывая их занятость по проекту, в отдельных случаях освобождали от сдачи экзаменов (кандидатского минимума), а ученую степень разрешалось присваивать как на основании предоставленных диссертаций, так и по совокупным результатам исследовательских работ. Защищенные диссертации хранились по месту их подготовки и не передавались, как обычные квалификационные работы, в Высшую аттестационную комиссию и Государственную библиотеку им. Ленина. Для утверждения «атомных» диссертаций при ВАК создавалась отдельная секция под председательством В. С. Емельянова. В ее авторитетный состав входили три академика (А. А. Бочвар, С. Л. Соболев, И. И. Черняев), три члена-корреспондента АН СССР (А. П. Виноградов, А. П. Александров, И. Е. Старик) и два доктора наук (Д. И. Блохинцев, Н. А. Доллежаль)[289].

В теории защиты информации существует постулат, что абсолютную защиту информации создать невозможно, и это напрямую связано с «человеческим фактором». Человека невозможно просчитать на «сто процентов». Поэтому очень трудно предсказать, к примеру, такое явление, как предательство и подкуп. Но это не означает, что с этими проявлениями не надо бороться. Существуют различные методы и принципы работы, для того чтобы свести эти угрозы к минимуму. При этом большое значение имеют убеждения и взгляды человека, его воспитание, понимание ответственности, а также и влияние жизненной практики, среда и бытие (как материальное, так и моральное). Существует моральная ответственность и ответственность перед государством и законом. С точки зрения закона и защиты информации это называется персональной ответственностью. Под персональной ответственностью понимается ответственность каждого сотрудника – носителя секретной информации – за разглашение государственной тайны. В соответствии с этим принципом распределение обязанностей между лицами, выполняющими секретную работу, должно строиться таким образом, чтобы в случае любого нарушения место и время утечки информации, а также круг виновников были четко известны или сведены к минимуму.

В атомном проекте государство, в лице Спецкомитета и его органов, допуская к одной из самых охраняемых государственных тайн, должно было предоставить доступ к информации только такого уровня, который требовался для выполнения производственных функций, а не для решения общей задачи в целом. Для этого каждый вид деятельности в проекте предполагал свои уровни наполнения и обладания информацией.

Обеспечение защиты информации на практике происходит в условиях потенциального и случайного воздействия самых разных факторов. Некоторые заранее известны, а некоторые предусмотреть невозможно, и они способны снизить эффективность или даже свести к минимуму и обойти предусмотренные меры защиты. Следует отметить главное – что должна проходить и прямая связь между безопасностью государства и безопасностью личности, т. е. государство должно выступать своего рода гарантом, безопасность государства должна гарантировать безопасность личности. В то же время личность, соблюдая государственную тайну, помогает и государству и себе находиться в безопасности, ведь требование о сохранности государственной тайны и распространение ее среди определенного круга лиц во многом основано на доверии к ним.

Усложнение задач, решаемых государством, объективно приводит к разделению тайн на внешние и внутренние, которые защищают и от иностранных разведок, и, как это вам ни покажется странным, от собственных граждан. Как уже было описано выше, абсолютную (то есть идеально надежную) систему защиты информации в целом и государственной тайны создать нельзя, т. е. принципиально невозможно, но в любом случае защита государственной тайны должна быть комплексной и адаптируемой к изменяющимся внешним и внутренним условиям. Защита государственной тайны в атомном проекте была именно организованной в Советском Союзе работающей практической системой, а не простым набором случайных средств и организационных мероприятий, и созданной еще до функционирования атомного проекта. Одним из методов и направлений этой работы была организация доступа граждан к государственной тайне, который предусматривал принятие личностью обязательств перед государством по нераспространению доверенных ей сведений, составляющих государственную тайну, письменное согласие на частичные, временные ограничения их прав и проведение проверочных мероприятий, ознакомление с нормами закона, предусматривающими ответственность за его нарушение, и в то же время предоставление социальных гарантий и льгот. Все это было организовано в общегосударственном масштабе, но в атомном проекте были и свои особенности. Существовали два основных вида рекрутированния ученых и работников будущей атомной промышленности, от этого зависел и отбор. Так, с начала создания атомных объектов, с 1942 года, практиковался индивидуальный персональный отбор ученых, администраторов и специалистов – по личным рекомендациям и назначениям тех, кто был в курсе ведущихся по проекту работ: Л. П. Берия, И. В. Сталин, из научной среды – И. В. Курчатов, а затем и по рекомендациям уже ранее принятых, что, впрочем, не исключало проверочных мероприятий. Исходя из специфики атомного проекта, потерь в войне, следствием чего было отсутствие кадров, наряду с существованием принципов, закрепленных в утвержденных в секретных инструкциях и постановлениях, практиковался и отбор кадров по критериям и результатам их работоспособности, лояльности и целесообразности. Как пишет историк Н. В. Мельникова, нередко – в нарушение правил. Так, например, уполномоченный Совета Министров СССР А. Н. Бабкин в 1948 году в письме Л. П. Берии отмечал, что «в институтах Академии наук СССР, занятых в выполнении работ по тематике Первого главного управления… судя только по анкетным данным, многие сотрудники имеют родственников в Америке, Англии, Франции, Голландии, Чехословакии и т. д. В целом изъяны в биографиях наличествовали у 23 % административных руководителей Спецкомитета ПГУ, у 8,5 % из проанализированных руководителей научных и промышленных “атомных” объектов ПГУ и у 5 % жителей закрытых поселений Урала. Это может свидетельствовать о том, как на различных уровнях участников проекта распределялся запас доверия высшей власти… В некоторых случаях привлекались люди с сомнительными для власти и органов фактами в биографии… при выборе претендента сознательно закрывали глаза на нарушение формальных критериев отбора… В первую очередь это происходило тогда, когда конкретный человек был необходим для выполнения проекта. Таким образом, человеческий (или личностный) капитал был главным основанием для допуска в атомный проект»[290]. Также Н. В. Мельникова отмечает: «В результате наличествовал “конфликт интересов” между формальными требованиями и неформальными практиками. С одной стороны, были “атомные” кадровики, которые ориентировались на пункты инструкций и признаки, традиционно задаваемые анкетными графами, с другой, руководители Спецкомитета, ПГУ и “атомных” объектов, которые игнорировали эти инструкции и признаки, действовали в зависимости от ситуации и конкретного человека… В спорной ситуации они (руководители СК и ПГУ) скорее делали выбор в интересах дела, а не соблюдения критериев “идейной выдержанности работника”. Иначе говоря, в атомном проекте при назначении кадров продолжал действовать утвердившийся в годы войны принцип целесообразности… На деле профессиональные качества имели приоритет над политическими, человеческий капитал оказывался важнее идеологических критериев кадровой селекции. Наряду с обширными возможностями по отбору кадров, полученными “атомным” Главком, и сложившимися кадровыми практиками, это способствовало формированию коллективов с повышенной концентрацией квалифицированных, талантливых, образованных, инициативных, молодых и здоровых исполнителей»[291]. Но в противовес такой точке зрения, с другой стороны, к примеру, в архиве Российского федерального ядерного центра – Всероссийского научно-исследовательского института экспериментальной физики (РФЯЦ – ВНИИЭФ) есть немало документов, содержащих списки работников, научных сотрудников, затребованных или рекомендованных даже главным конструктором атомной бомбы Ю. Б. Харитоном, которые так и не появились на объекте[292]. А почему? Данные кандидаты не прошли проверку органов госбезопасности и режимных подразделений. Так что не всегда приоритетным был отбор по рекомендациям и нужности, и не было указанного Н. В. Мельниковой «конфликта интересов» в этом смысле. Также как неизвестны и масштабы (количество) противоречий «конфликта», соотношений приоритетов профессионального над установленными компетентными органами (государством) критериями. На наш взгляд, в какой-то степени «смягченный» подход к допуску был все-таки исключением, а не правилом. Об этом говорит и случай с Б. В. Музруковым, он мог иметь место только при индивидуальном отборе при первом варианте набора. Следующий вариант набора кадров в атомный проект осуществлялся с 1945 года путем «массового» отбора через партийные и военные органы, государственные мобилизации и оргнаборы, а также набор из выпускников учебных заведений – от школ ФЗУ до вузов. На этом этапе исключений и послаблений не должно было быть вообще. С середины 1950-х годов атомная отрасль уже начала выпускать кадры своих учебных заведений, и, в основном, необходимость отбора «со стороны» отпала.

Существовал определенный порядок оформления допуска к государственной тайне, по которому, как уже было отмечено, после проведения первичных проверочных мероприятий режимно-секретными подразделениями, органами безопасности отдела «К» осуществлялся допуск к государственной тайне. На этом этапе выявлялись случаи нарушения и несоответствия данных, и человека либо брали на контроль, либо к нему принимали меры вплоть до недопуска на закрытый объект или выселения. Сложившиеся условия режимности и секретности определяли высокие требования к кандидатам на работу. Лишь после проверок, с учетом конкретных должностей и степени осведомленности, определялась и форма допуска при выполнении сотрудником обязанностей на соответствующем рабочем месте. С работником, оформляемым на допуск к государственной тайне, режимно-секретное подразделение объекта проводило инструктаж и знакомило с законодательством, нормами и правилами соблюдения государственной тайны, предусматривающими ответственность за его нарушение и обязательства перед государством. Далее жизнь участников проекта в «атомном» пространстве контролировалась различными оперативными способами.

Подобные практики действовали не только в Советском Союзе: в Манхэттенском проекте служба безопасности проводила проверки биографии, предоставляла допуски, вела слежку за учеными, ограничивала их в средствах передвижения (в частности, запрещались полеты на самолетах) и в пользовании телефонной связью[293]. Режимно-секретные подразделения объектов анализировали материалы, представляемые кадровыми подразделениями, и информацию с прежних мест работы, вели секретное делопроизводство путем оформления карточек личного учета, сбора расписок, содержащих обязательства граждан по соблюдению требований о государственной тайне и ее неразглашении и других документов. Но все же, как уже отмечалось, имелись случаи халатности и нарушения секретности. Считалось, что основной причиной проступков и нарушений требований по сохранности государственной тайны являлось то, что сотрудники не были обучены правилам обращения с секретными документами или не проходили инструктажа и не всегда понимали важность работы по сохранности государственных секретов. Провинившихся, соответственно тяжести проступка, могли выселить из города, понизить в должности (с отстранением от секретных работ), уволить с предприятия как «утратившего доверие». Все это предварялось (иногда и ограничивалось) «профилактическими беседами» с представителями органов государственной безопасности. Они проводились в случае незначительной провинности, к которой, например, была отнесена критика выпускаемой заводом продукции как предназначенной для уничтожения людей. После подобных бесед многие спешили подтвердить свою лояльность и писали благодарственные письма, адресованные сотрудникам госбезопасности[294]. Автору данной работы не удалось обнаружить документально зафиксированных случаев разоблачения и обезвреживания агентов иностранных разведок (шпионов) или контактов советских граждан с зарубежными спецслужбами с целью передачи информации или прямого предательства на атомных объектах. Это один из факторов, почему для Запада был полной неожиданностью взрыв советского атомного заряда в 1949 году.

Оценивая поведение и сознание людей («человеческий фактор»), занятых в советском атомном проекте, Н. В. Мельникова пишет, что важнейшим условием обеспечения секретности было понимание ее необходимости, воспитание ответственности и бдительности у сотрудников. Важно отметить, что подавляющее большинство участников проекта с пониманием относились к секретности и условиям режимности, в которых они работали и жили. В системе их представлений была сильна логическая цепочка: если американцы (или «зарубеж» вообще) узнают о работе по созданию советского ядерного оружия, то они могут начать войну. Эта угроза заставляла не только мириться со всеми неудобствами режимности, но и считать их оправданными и даже необходимыми. Люди воспринимали свою работу как вклад в обеспечение мира, укрепление обороны страны, выполнение важной задачи партии и правительства. Угроза потенциальной войны касалась каждого человека, как и наличие общего врага. Но далее Н. В. Мельникова отмечает: «…К его восприятию было готово милитаризованное “оборонное” сознание советских граждан (наличие которого является общепризнанным фактом в историографии). Это и западный капитализм вообще, который представал в образе врага с начала существования Советского государства, и американский империализм в частности»[295]. В данном случае непонятно: «оборонное сознание» советских людей представляется Н. В. Мельниковой как положительная или отрицательная черта? Следует отметить, что «милитаризованное» сознание, «оборонное» оно или «наступательное», было присуще всем гражданам и государствам того времени, в частности Европы, и США. В предвоенный период западный мир вообще был «беременен» фашизмом, и наивно думать, что правящие классы относились к советскому строю хотя бы нейтрально. А коммунизм и Советский Союз, как его воплощение в частности, представлялись так же, как у нас капитализм и американский империализм – то есть не только в образе врага, но и «жупела», который необходимо немедленно уничтожить. А теперь стоит подумать. Советского Союза уже нет, и в России строй не коммунистический, а для Запада мы как были врагами, так ими и остались.

Одним из важнейших факторов стабильности взаимоотношений личности и государства, а также условием сохранения государственной тайны являются взаимные доверие и заинтересованность. Заинтересованность государства по отношению к личности проявляется в предоставлении моральных и материальных стимулов за выполнение человеком определенных функций и работы. В свою очередь, личность предоставляет свои знания, труд, здоровье и время взамен получаемых от государства определенного вознаграждения и условий своего безопасного существования. Здесь совпадают интересы обеих сторон (взаимная заинтересованность) при условии уверенности друг в друге. При этом важное значение имеет соотношение материальных и моральных стимулов. Думается, что в западных атомных проектах при заключении контрактов решающую роль играли материальный стимул и отсутствие полного доверия. Так, в Америке, к примеру, после создания бомбы были уволены как избыточный и незанятый материал до 40 % работающих. Среднемесячная текучесть кадров, например, в Ок-Ридже, составляла 14 %[296]. Действовал принцип: сделал свое дело – получи и гуляй. Но не просто гуляй, а с подпиской о неразглашении сведений, к которым был допущен во время работы и при последующем контроле. А наказания в Америке за несоблюдение условий секретности и разглашение государственной тайны очень строгие, и виновных найдут где угодно. О моральной стороне и доверии к личности в американском атомном проекте если и приходится говорить, то только в контексте войны с фашистской Германией и в связи с боязнью, что атомное оружие будет применено ими первыми.

С точки зрения защиты информации что на Западе, что у нас, проверочные мероприятия осуществляются по одному принципу, во главе которого стоит пресечение любых каналов утечки информации, в том числе через «человеческий фактор». Поэтому разграничение информации и правило «доверяй, но проверяй» было и есть везде. Как отмечает Н. В. Мельникова, в советском атомном проекте «существовал некий запас доверия, который позволял прощать провинившихся, сохранять доверие к ним и оставлять в системе, несмотря на проступок. Глубина такого доверия “в кредит” определялась, исходя из нужности конкретного человека для общего дела. Поэтому запас доверия действовал в большей степени по отношению к руководителям и ученым, чем к “рядовым” участникам, которых легче было заменить»[297]. Возможно, но к этому, на наш взгляд, следует добавить и политическую и моральную сторону доверия советского человека именно к новому социалистическому государству, а не к «дяде – хозяину». Именно к государству с новым строем без частной собственности, где «государство – это мы», с общими проблемами, трудностями и успехами, с новым воспитанием человека и представлениями о жизни. Поэтому у советских людей было понимание необходимости и поддержка принятых мер, и в широком смысле это было не просто проживание в режиме секретности и запретов, а образ и уклад жизни, во многом основанный на взаимном доверии государства и человека (не ко всем, конечно, но в большинстве своем), определяющий понимание, манеру поведения, мышление (выделено КГА).

Американцы же с точки зрения контрразведывательной составляющей Манхэттенского проекта дело провалили. И это было обусловлено просчетом, прежде всего, в человеческом факторе. И именно люди с левыми коммунистическими убеждениями (в настоящий момент такого фактора и поддержки мы не имеем) и симпатизирующие Советскому Союзу оказали неоценимую помощь нашему государству, и сейчас думается, что и миру. Именно люди, которые были допущены к сверхсекретному американскому проекту. А потом и определенная часть ученых, понявших, чем грозит единоличное владение таким оружием американской военщиной. Но ученые уже сделали свое дело, и их не захотели слушать.

Также следует вспомнить еще один момент. Фактом является то, что все, кто имел в Советском Союзе отношение к атомному проекту, получили заслуженные награды и соответствующие моральные и материальные поощрения. А в Соединенных Штатах разразился скандал. И фигурантом дела стал не кто иной, как сам создатель и «отец американской атомной бомбы». Мы имеем в виду так называемое дело Оппенгеймера, сфабрикованное спецслужбами США и агентами службы безопасности Манхэттенского проекта. 3 декабря 1953 года по распоряжению президента США Д. Эйзенхауэра допуск Р. Оппенгеймера к секретной работе был аннулирован – в целях «защиты обороны и безопасности» США. Дело в том, что Роберт Оппенгеймер имел связи с левыми организациями, правда, от которых затем отошел. Служба безопасности очень тщательно его проверяла, за ним была установлена слежка, изучена биография. В результате на Оппенгеймера был собран компрометирующий материал. В 1942 году служба безопасности Манхэттенского проекта не хотела допускать его к секретной работе. Об этом знал и Л. Гровс. Он изучил все имевшиеся сведения о Р. Оппенгеймере и понял, что крайняя необходимость и потенциальная польза его назначения оправдывают любой риск, независимо от тех сведений, которыми располагали спецслужбы. Он не поверил, что Оппенгеймер мог сознательно нанести ущерб Соединенным Штатам, тем более что заменить Оппенгеймера было невозможно. Л. Гровс сделал такой психологический шаг. Чтобы Оппенгеймер проникся к благодетелю доверием и был благодарен, генерал вызвал ученого к себе в кабинет и демонстративно положил компромат на него в прямом и переносном смысле в стол. Но потом эти документы оказались в комиссии по расследованию антиамериканской деятельности и сыграли против него. Эти документы и показания генерала Гровса были не в пользу ученого. Так США отблагодарили Р. Оппенгеймера. Узнав о деятельности К. Фукса и др. в пользу советской разведки и раскрытии ею секретной информации по атомному оружию, в мае 1956 года комиссия по атомной энергии США изменила существовавшее предписание о соблюдении правил секретности, которые раньше были обязательны для сотрудников. Позднее американские власти пытались реабилитироваться. Так, 5 апреля 1963 года комиссия по атомной энергии косвенно пересмотрела приговор 1954 года Роберту Оппенгеймеру, и ему присудили ежегодную премию имени Энрико Ферми (50 тыс. долл. и золотую медаль) за «особый вклад в дело овладения и использования атомной энергии». Таким образом, комиссия пыталась отмежевываться от позорного преследования и приговора.