С началом разрядки международной напряженности, последовавшей после подписания Хельсинкского соглашения и обмена визитами лидеров Советского Союза и США, между Министерством обороны и МИДом СССР и американской стороной начался активный процесс переговоров. В них, естественно, были задействованы и спецслужбы. Со стороны СССР это были КГБ и ГРУ, а у американцев – военная разведка РУМО и ЦРУ.
В 1975 году, после двух лет переговоров, был подписан Заключительный акт Хельсинкского совещания, в котором европейским странам гарантировались неизменность границ, территориальная целостность, мирное урегулирование конфликтов, невмешательство во внутренние дела, отказ от применения насилия, равенство и равноправие суверенитетов. В документе было также зафиксировано обязательство – уважать право народов на самоопределение и права человека, в том числе свободу слова, свободу совести и свободу убеждений.
В военно-политической области были согласованы меры укрепления доверия – предварительные уведомления о военных учениях, крупных передвижениях войск, присутствие наблюдателей на военных учениях и мирное урегулирование споров.
Процесс разрядки сопровождался интенсивными переговорами, которые проходили в Женеве. На всех этапах этих переговоров принимали участие и сотрудники Первого отдела военной контрразведки. Они не только выполняли функции предупреждения провокаций со стороны западных спецслужб в отношении участников переговоров и предотвращения утечки секретных данных о плане ведения переговоров советской стороной, но и собирали данные о деятельности американских и других спецслужб в процессе переговоров.
Естественно, что для сотрудников Минобороны и КГБ не осталось незамеченным, что на одном из этапов при сопоставлении данных о количестве носителей и боеголовок советских ракет СС–20 оказалось, что американцы имеют сведения о наших ракетах и боеголовках с точностью до единицы. Проверка показала, что с помощью космической разведки и иных технических средств они не могли получить столь подробную и точную информацию.
Вывод напрашивался сам собой. Американцы имеют источник информации в руководстве МИД или в Генеральном штабе Вооруженных сил СССР. Руководство КГБ было серьезно обеспокоено, и военная контрразведка в контакте с оперативно-техническими службами приступила к поиску возможного шпиона.
Так начиналась операция «Невод».
В Первом отделе наступили напряженные дни. В обстановке строгой секретности группа контрразведчиков, оперативно обслуживающих Генеральный штаб, во главе с полковником Магалясом и подполковником Авдеевым работали как в боевой обстановке. Первые недели основная часть опергруппы даже ночевала в кабинетах на Лубянке и в Генштабе.
За эти дни аналитики просеяли через сито сотни справок о сигналах на подозрительные контакты военнослужащих, выезжавших в командировки на Запад, с иностранцами.
Военные контрразведчики искали «крота» совместно со Вторым главком КГБ, который сосредоточил основные усилий на поиске шпиона среди сотрудников МИДа. Те первыми вышли на след. Оказалось, что сотрудник американского департамента МИДа, выезжавший на первый этап переговоров, имел подозрительные контакты с сотрудником ЦРУ во время совместного проживания в гостинице.
Однако дальнейшая проверка показала, что американцы сами отказались от развития контакта с ним. Референт МИДа слишком активно искал с ними сближения, имея целью контрабандный вывоз за границу произведений искусства. Но американская разведка на переговорах по разоружению преследовала совершенно иные цели и не могла отвлекаться на уголовщину, даже если бы им удалось завербовать его. Кроме того, мидовец пытался найти подходы к сотрудникам американских спецслужб прямолинейно и непременно «засветился» перед собственной контрразведкой, а это могло привести к подставе.
Искателя легкой наживы пришлось «профилактировать» – его уволили из МИДа и предупредили об ответственности за приготовление к совершению преступления в виде контрабанды. Одновременно объяснили, что в Женеву и в какую-то другую зарубежную страну он в ближайшее время уже не поедет.
В это время военная контрразведка также зафиксировала несанкционированные встречи офицера Генштаба с членами американской делегации на переговорах. Им оказался заместитель начальника Управления генерал Зеленин.
В беседе с коллегами из Главного оперативного управления Генштаба он сам несколько раз хвастался, что неофициально встречался с американцами в холле и в номерах гостиницы и обсуждал с ними темы, касающиеся переговорного процесса.
Сотрудники Первого отделения начали его активную разработку. С помощью оперативно-технических мероприятий удалось выяснить, что Зеленин не только рассказывал о содержании переговоров сослуживцам, знакомым и своей жене, но и приводил конкретные цифры и факты. Эти данные являлись совершенно секретными и составляли государственную тайну.
Выяснилось также, что факты нарушения режима секретности у него отмечались и ранее. Во время предыдущей службы в штабе Московского военного округа у него пропадал секретный документ, а также он предупреждался сотрудниками особого отдела об излишней болтливости с лицами, не допущенными к этим сведениям.
В числе его близких связей был установлен его дядя, артист Московской филармонии Минкин, который в то время оформлял документы на выезд в Израиль. Но дядя оказался мудрее своего племянника и, когда тот начинал перед ним хвастаться своей осведомленностью о переговорах между СССР и США, неоднократно предупреждал его:
– Фима, умоляю, не грузи меня политикой! Папа мне часто напоминал, не лезь в политику, она пахнет лагерем и Колымой… А ты со своим языком и себе навредишь, и я до исторической родины не доеду!
Контрразведчикам Первого отдела стало ясно, что перед ними не «крот», а типичный «болтун – находка для шпиона». Но какой! Целый генерал-майор – заместитель начальника Управления Генерального штаба.
Когда полковник Магаляс и подполковник Авдеев доложили о результатах расследования утечки секретов из Генерального штаба генералу армии Циневу, тот дважды перечитал заключение о результатах проверки материалов на генерала Зеленина. Ему было о чем подумать. С генштабовским генералом всё ясно. Зря говорят, что генерал и в Африке генерал. Дурак, хоть и в генеральских погонах, везде дурак!
Дело было не в генерале, а в министре обороны Устинове. В раскладе сил в Политбюро он играл важнейшую роль, и портить с ним отношения даже родственник Брежнева Цинев не просто не хотел, у него не было на это полномочий. Но Цинев понимал, что утечка секретов на важнейших переговорах с американцами из Генштаба неизбежно задевает авторитет министра обороны. Значит, придется информировать Устинова – затронуты слишком важные интересы государственной безопасности. Если канал утечки не пресечь в корне, то ответственность ляжет уже на КГБ.
Сотрудники Первого отдела терпеливо ждали реакции Цинева на их доклад. Они по опыту знали, что реакция может быть непредсказуемой, поэтому заранее настраивались скорее на критику, чем на одобрение.
Наконец, Цинев молча начертал на первой странице заключения по результатам проверки генерала Зеленина: «Прошу доложить министру обороны тов. Устинову Д.Ф.», отодвинул от себя документ и приказал:
– Проинформируйте министра обороны сегодня, результат доложите лично мне.
Вечером документ лег на стол министра обороны. Маршал Устинов бегло прочитал его, зло блеснул на полковника из контрразведки очками и риторически заметил:
– А кто недосмотрел?
Контрразведчик глубокомысленно промолчал. Виноваты были все, Генштаб и контрразведка, но кивать друг на друга в такой ситуации – себе дороже. «Мы свое дело сделали, теперь пусть министр обороны решает…» – думал он.
Министр думал недолго. Решительной рукой он начертал поверх резолюции Цинева: «Этого не может быть! Шпионы есть в ГРУ, а в Генштабе шпионов не бывает!»
Прибыв на Лубянку, полковник доложил документ с резолюцией министра обороны Циневу. Тот спокойно прочитал и вернул его полковнику со словами:
– Всё нормально. Идите работайте…
Дело было в том, что Устинов уже позвонил ему и сообщил, что завтра генерал Зеленин будет уволен из армии, следовательно, его в Генштабе уже нет и как бы не было никогда.
Переговоры об ограничении ядерных вооружений в Европе начинались в октябре 1980 года, когда администрация Картера колебалась, следует ли размещать в Европе «евроракеты».
Победивший на президентских выборах в США Рейган, придерживался более жесткого подхода, и в 1981 году США предложили «нулевой вариант» – они не размещают в Европе ракеты средней и меньшей дальности и крылатые ракеты, а СССР ликвидирует ракеты РСД–10 «Пионер».
СССР был против, потому что американских ракет в Европе еще не было, и при этом не учитывались РСМД Британии и Франции. Брежнев в 1981 году выдвинул программу «абсолютного нуля». В ответ на вывод советских СС–20 США должны были отказаться от размещения ракет «Першинг–2», вывести из Европы тактическое ядерное оружие, систему передового базирования и добиться ликвидации британских и французских РСД.
США не согласились вести «пакетные переговоры», ссылаясь на превосходство СССР и Варшавского договора в обычных вооруженных силах, и в сентябре 1983 года начали развёртывать ракеты на территории Великобритании, Италии, Бельгии и Нидерландов. Вслед за ними Бундестаг ФРГ проголосовал за размещение ракет «Першинг–2» на территории ФРГ.
СССР отреагировал резко негативно. В ноябре 1983 года Андропов выступил со специальным заявлением о нарастающей опасности ядерной войны и выходе СССР из Женевских переговоров по евроракетам.
В качестве ответных мер оперативно-тактические ракеты «Ока» с радиусом действия до 450 км должны были размещаться на территории ГДР и Чехословакии. Они могли простреливать всю территорию ФРГ и нанести превентивный разоружающий удар по местам дислокации «першингов». Одновременно СССР выдвинул свои атомные подводные лодки ближе к побережью США.
После смерти Андропова на его похоронах 14 февраля 1984 года побывали Маргарет Тэтчер и Джордж Буш-старший, которые предлагали возобновить переговоры по евроракетам при условии, что СССР «разблокирует пакет». Новый генсек Черненко был за переговоры, но министр обороны Устинов был категорически против. Стороны остались на своих позициях. СССР продолжал развертывание ОТР СС–23 в Чехословакии и ГДР, а США заявили, что развернут в Европе ОТР «Lance» с нейтронными боеголовками.
В декабре 1984 года в Британию поехал уже Горбачев, но Тэтчер категорически отказалась вести «пакетные» переговоры. После смерти Устинова 20 декабря 1984 года позиция советского руководства неожиданно смягчилась, и 7 февраля 1985 года в Женеве министр иностранных дел Громыко согласился вести переговоры по евроракетам отдельно от переговоров по космическим вооружениям. И после избрания Горбачёва генеральным секретарем 10 марта 1985 года СССР и США начали новый раунд переговоров.
Как говорил Горбачев, «процесс пошел!» Летом 1985 года он ввел мораторий на развертывание ОТР СС–23 в Чехословакии и ГДР. Американцам этого показалось мало. И только после того, как Горбачев провозгласил программу поэтапной ликвидации ядерного оружия во всём мире и пошёл на ряд серьёзных уступок, на встрече Горбачева и Рейгана в Рейкьявике переговоры продолжились.
В результате в 1985 году Горбачев и Рейган в Вашингтоне подписали договор о ядерных и космических вооружениях, а в 1987 году – договор о полной ликвидации ядерных вооружений средней дальности.
А генерал Зеленин, уволенный из Генерального штаба на кастрированную генеральскую пенсию в 275 рублей вместо положенных 300, благополучно работал в скромном НИИ заместителем по хозяйственной части около пяти лет и умер от рака легких. В Генштабе о нем давно никто не помнит, и история с разглашением секретов на переговорах с американцами рядовым сотрудникам Генштаба неизвестна.