Вечером Ходарев принес начальнику отделения две небольшие подборки на сотрудников ГРУ, попавших в поле зрения контрразведки.
– Знаю, что для круглого счета надо бы три, но пока, считаю, надо завести два «сигнальчика».
– Давай свои «сигнальчики». Посмотрим, что и как, – деловито распорядился Ткаченко.
Он взял две тонюсенькие папки и стал изучать. Сигнал – это первичная подборка документов на лицо, в поведении которого имеются признаки, подозрительные на первый взгляд. Это картонные корочки, в которых аккуратно подшиваются опись, анкета и справка со стандартным (как правило) планом мероприятий по проверке сигнала.
Потом туда попадут материалы спецпроверки по оперативным учетам КГБ и МВД, сообщения и справки, справки и сообщения… «Сигнал» будет пухнуть и превратится в «Дело разработки». Или не превратится – и тогда он будет уничтожен, как ненужный отработанный материал.
Любой опер в КГБ так всю жизнь и работает. Получил сигнал – завел дело. Отработал по нему – получил результат (разоблачил преступника или не разоблачил). Составил по материалам справку – и подшил её в литерное дело. Остальные документы уничтожил по акту – и начал всё сначала по следующему сигналу.
Когда сигналов нет, начальники ругают опера за то, что плохо ищет – не там ищет и не так. Когда сигналов много – все равно ругают. Только теперь за то, что не успевает качественно работать одновременно по всем сигналам.
Когда работает хорошо, всё равно нет предела для совершенствования. Почему по материалам не возбуждено уголовное дело, а если возбуждено, почему не дошло до суда? А если дело было в суде, то, как принято говорить в последнее время, где посадки?
Ходарев и Ткаченко все эти нехитрые истины давно познали на собственном опыте. Они знали и любили свою работу. Но Ходарева больше увлекал сам процесс – кропотливо по крупицам искать улики шпионской деятельности как в поведении агента, так и в действиях вражеской разведки.
Ткаченко был прирожденным агентуристом и аналитиком, но его интересы простирались дальше, он любил выявлять устремления противника на ранней стадии, предугадывать его ходы и расставлять ловушки.
А еще он очень гордился собой, когда удавалось не только выявить шпиона, собрать улики и разоблачить его, но и услышать приговор суда. Для него сакраментальные моменты эпилога разработки звучали как звуки маршей в дни парадов на Красной площади: «Встать, суд идет! Именем Российской Федерации…»
В этом был смысл его жизни.
Итак. Первая подборка, принесенная Ходаревым, была на майора Иванова из резидентуры в Англии, вторая – на полковника Васильева из резидентуры в Венгрии.
Иванов был замешан сразу в нескольких весьма сомнительных делах, да и сам он… был подозрительно умен и самостоятелен как в действиях, так и в суждениях. Он мог запросто сказать ТО, ЧТО ДУМАЕТ, как о содержании работы резидентуры, так и событиях, происходящих в стране. Прямо диссидент какой-то в стенах разведки.
Да и происхождение у него было далеко не пролетарское. Дед – член Политбюро ЦК КПСС. И отец – известный дипломат. Слава богу, что таких в ПГУ и ГРУ было немало, а то заклевали бы в момент, как «белую ворону». Но нет, он работал лихо, за три года работы осуществил две серьезные вербовки. От его агентов уже шли материалы, заслуживающие серьезного оперативного внимания. И в коллективе посольства его знали и уважали многие. Но не все…
Первый сигнал на Иванова офицер безопасности посольства случайно получил от группы «наружки», прибывшей из Союза и работавшей по конкретному делу.
Работая на выезде из Лондона, в небольшом городке они засекли контакт своего «объекта» с известной английской журналисткой. Стали её «вести», на всякий случай отрабатывая и её связи. И тут выяснили, что в этом небольшом городишке она неоднократно встречалась с сотрудником аппарата военного атташе майором Ивановым. И как встречалась!
В небольшой гостинице они её «вести», естественно, не могли, и в номере техники не было, поэтому «наружка» констатировала только две продолжительные встречи Иванова с журналисткой в её номере. Зато потом журналистка и Иванов выехали в загородный мотель и там прямо в машине…
Стекла в машине Иванова были затемнены полностью, и ничего конкретного «наружка» предъявить не смогла, но бесспорным остается факт: машина качалась так, что это заметили многие прохожие. Одни только улыбались и проходили мимо, другие останавливались и пытались рассмотреть подробности через тонированные стекла. Все-таки в Англии не так часто можно увидеть эротическое реаллти-шоу живьем.
Когда об этом инциденте доложили послу, тот отреагировал нервозно. Вызвал офицера безопасности посольства и приказал разобраться и принять необходимые меры.
Исполняющий обязанности резидента ПГУ в Лондоне Гордиевский узнал об этом в тот же день, но почему-то не только не расстроился, но, наоборот, попросил посла инцидент не раздувать. Он сказал, что разберется с подчиненным сам и доложит ему о результатах проверки.
Для Гордиевского это была вторая поездка в длительную зарубежную командировку. Первая была в Данию, где он приобрел необходимый опыт агентурной работы и обзавелся связями в посольствах стран главного противника. Потом были несколько лет работы в центральном аппарате внешней разведки и серьезная подготовка к выезду в Великобританию.
Он знал, что от него ждут серьезных результатов, особенно учитывая активные зарубежные контакты Горбачева с премьер-министром Маргарет Тэтчер и английскими деловыми кругами. Он не сомневался, что справится с этими задачами… если только этому не помешают неожиданно возникшие обстоятельства.
Его высокопоставленный наставник в ПГУ доверительно поделился с ним информацией о том, что недавно приобретенный ПГУ агент в ЦРУ стал давать серьезную информацию о вербовках в советских резидентурах. И речь идет о нескольких европейских столицах, в том числе и о Лондоне.
Эта информация крайне встревожила Гордиевского. Ум и интуиция сразу выстроили логическую связь между сообщением о возможном «кроте» ЦРУ в советской резидентуре в Лондоне и явно неслучайным подходом к нему лично со стороны резидента ЦРУ, который в разговоре ссылался на его «дружеские» связи с коллегами во время командировки в Данию.
Да, у него были тесные контакты с датскими спецслужбами и одним из сотрудников ЦРУ, но всё это укладывалось в обычную схему: он изучает их, они его… Впрочем, было одно щекотливое происшествие, связанное с его задержанием в полиции, но об этом он старался не вспоминать. Никаких проколов и подозрений со стороны контрразведки КГБ он до этого не замечал.
Надо быть осторожнее в контактах с ЦРУ, да и с англичанами тоже, они наверняка знают о нем всё, решил Гордиевский. А он со своей стороны должен разобраться с этим сигналом на Иванова, заодно посмотреть другие сомнительные связи своих подчиненных и по возможности заранее «перевести стрелки», как его учили – «на негодный объект».
С Ивановым он разобрался быстро. Оказалось, что контакт с журналисткой был санкционирован военным атташе. Она уже полгода находилась на связи у Иванова и давала неплохие информационные материалы. Естественно, что приехавшую из Москвы группу наружного наблюдения ознакомили в необходимом объеме с оперативной обстановкой, но не ставили в известность обо всех разработках, ведущихся сотрудниками посольской резидентуры.
Резидент ГРУ со своей стороны ручался, что Иванов опытный и инициативный сотрудник, что он неоднократно проверен и всегда действует в рамках поставленной руководством задачи.
На этот раз Иванов вышел сухим из воды. Однако Гордиевский на всякий случай дал в Центр короткую информацию об Иванове.
Но вскоре Гордиевскому поступил второй сигнал в отношении Иванова. На этот раз от дежурного офицера из охраны посольства. Он сообщил, что видел лично, как Иванов менял в кассе банка большую сумму в иностранной валюте – речь шла о тридцати тысячах долларов.
Такой суммы у Иванова лично не могло быть ни при каких условиях. Сотрудники посольства отлично знали оклады друг друга, поэтому бдительный офицер охраны сообщил об этом офицеру безопасности. Тот доложил послу и резиденту КГБ. Гордиевский вызвал военного атташе и вежливо поинтересовался:
– Товарищ генерал, насколько мне известно, ваш офицер Иванов из известной семьи? Не знаете, может, отец или дед оставили ему наследство в долларах?
– А в чем дело? – насторожился резидент ГРУ.
– Да вот поступила информация, что на днях он был замечен в обмене в банке 30 000 долларов. Как это понимать?
– Не может этого быть! Такой суммы нет и не может быть ни у одного сотрудника посольства. На оперативные расходы ему тоже выдавалось не более тысячи долларов, и за них он регулярно отчитывался…
– Вот и разберитесь! Быстро и конфиденциально. Доклад жду завтра лично мне! – распорядился Гордиевский.
Военному атташе пришлось назначить официальную проверку. Для начала он пригласил Иванова к себе.
– Какие деньги? Какая валюта? – искренне недоумевал Михаил, вызванный для дачи объяснений.
– Ты успокойся, Миша, – вразумлял его генерал, всегда доброжелательно относившийся к этому подчиненному, которого уважал за откровенность и успехи в работе, – вспомни, возможно, ты менял какие-то большие суммы денег в банке.
Михаил сразу вспомнил, что месяц назад он действительно менял там три с лишним тысячи долларов, которые дали ему прибывшие из Москвы дипкурьеры. Они приехали в посольство во время его дежурства и попросили выделить сопровождающего, чтобы поменять в местном банке финские марки на доллары. Выделять им сопровождающего он не стал и сам обменял для них валюту.
Михаил был настоящим профи и тут же вспомнил, что в это время в банке крутился капитан из охраны посольства. Он стоял в очереди за ним и все старался через плечо посмотреть, сколько валюты меняет Михаил. Бдил, зараза!
Вспомнил Михаил, что потом этот капитан несколько раз при встрече с ним вел себя неестественно, задавал какие-то неадекватные ситуации вопросы, пытался завести разговор, просил у него деньги взаймы, причем довольно большую сумму.
Михаил отказал и посмеялся: ты с ума сошел, откуда у рядового сотрудника атташата могут быть такие деньги?
Значит, это он «слил» информацию об обмене денег офицеру безопасности, и тот в целях проверки поручил ему выяснить, не располагает ли Михаил большими суммами в валюте, сообразил Иванов.
Несмотря на то, что он не чувствовал себя виноватым и не любил оправдываться, Михаил понимал, что разбирательство было официальным и от него так просто не отстанут. Пришлось рассказывать все по порядку, подробно и логикой доказывать руководству и службе безопасности, что произошло обычное недоразумение – бдительный офицер охраны неверно оценил ситуацию с обменом денег, он не знал, что Михаил менял деньги дипкурьеров и не рассмотрел, сколько нулей было на чеке, поэтому и высказал ошибочное предположение. Вот и всё.
Генерал остался удовлетворен объяснениями Михаила, доложил эту версию руководству посольства и Гордиевскому. Казалось, что инцидент был исчерпан.
Однако через несколько лет, по возвращении в Москву, Михаилу припомнили многое, в том числе и эти мелкие происшествия. Дело в том, что в Англии за последние годы произошло слишком многое. Там участились провалы агентов. Многие операции нашей разведки заканчивались провалом. В Англию бежали несколько разведчиков ГРУ и ПГУ КГБ. Началась тотальная проверка всех сотрудников посольства, разведчиков и контрразведчиков, работавших ранее и сейчас. А когда лес рубят, то щепки…
Так подполковник ГРУ Иванов Михаил Назарович, год назад возвратившийся из Англии в Москву, с подачи Гордиевского попал в разработку контрразведки.
Приехав в Шереметьево, он «случайно» встретил там коллегу из Управления «К», с которым раньше вместе бывал в различных переделках. Тот, как бы между прочим, показал ему, что неподалеку от них крутятся коллеги из «наружки». Ничего не заподозривший Михаил посмеялся, коллега тоже, но предложил отвезти его в Москву на своей машине. Михаил охотно согласился.
Потом он узнал, что «наружка» должна была его задержать прямо в аэропорту и его ждала уютная камера в Лефортово. Но его встреча с коллегой из контрразведки ПГУ спутала им все карты. Через несколько дней обстоятельства изменились, и необходимость в активной разработке Михаила отпала. Ему в очередной раз повезло…
Другой сигнал был по резидентуре ГРУ в Будапеште. От офицера безопасности посольства поступила информация, что полковник Васильев подозрительно «контачил» с резидентом ЦРУ. Кроме того, он и жена постоянно испытывали недостаток в денежных средствах. Как выражался Васильев, для полного счастья ему не хватает не «блюдечка с голубой каемочкой», а изрядной суммы в долларах. Однако резидент ГРУ отвергал эти подозрения, считая Васильева опытным и проверенным ветераном военной разведки.
– И это всё? – недоверчиво поинтересовался Ткаченко.
– А что ты хочешь за один день? – парировал Ходарев.
– Только не надо мне петь… Я ведь знаю, что у каждого серьезного опера всегда есть в запасе несколько готовых сигнальчиков, но он не выдает их сразу «на гора». Сразу по нескольким сигналам работать трудно. А потом, когда их все реализуешь, а начальство станет требовать результаты работы, где у тебя сигналы? А сигналов нет! Но у хитрого опера всегда всё есть – и сигналы в производстве, и их реализация… Что, не так? Я всё это проходил, и до меня проходили – тоже, и после нас с тобой будет то же самое…
– Ты точно проходил, это я всегда могу подтвердить, даже под присягой… – попытался отшутиться Иван Филиппович.
– Так, говори конкретно – есть еще что? Два – это мало. Чувствую, что начальство нас заставит рыть по полной программе!
– Есть еще что-то в лиссабонской резидентуре на подполковника Сметанина. Это мне знакомый полковник из Оперативного управления ГРУ проболтался. Но у нас на него ничего особенного. Был в любимчиках у руководства парткома ГРУ, явный карьерист и в коллективе его не любили. Но, если человек к чему-то стремится, это же не предосудительно. Каждый делает карьеру, как может… Чтобы прояснить ситуацию, жду, когда в отношении Сметанина поступят материалы из резидентуры…
– Получишь материалы, сразу ко мне. А пока спасибо. Уже есть над чем работать, есть о чем с начальством поговорить. Ты над планами покумекай, мероприятия можешь планировать смелее. Раз начальство что-то в этой ситуации почуяло, то может дать санкцию и на «прослушку», и на ОТМ (оперативно-технические мероприятия). Так что пиши и предлагай всё, что считаешь нужным, а там посмотрим.
Когда Ходарев вышел из кабинета, Степаныч встал из-за стола, подошел к окну и некоторое время наблюдал знакомую картину – загораживающий всё пространство за окном «Дом двенадцать», угловой продовольственный магазин, бюро пропусков и множество служебных машин на стоянке. Этот чекистский пейзаж он увидел впервые около десяти лет назад, и с тех пор ничего не менялось ни внутри «Дома два», ни снаружи, только машины стали более современными, да его коллеги выросли в званиях и должностях и стали старше и мудрее.
Он сел за пишущую машинку, достал оттуда написанный ранее текст. Это было стихотворение:
Слагать стихи дано не всем,
Поэтом – быть немногим!
Немало книжек и газет
Пестрят стихом убогим
Одни в погоне за рублем
С пера сливают строки,
Пыхтя…
Другие за столом,
Шьют рифмам
Руки, ноги…
Печатать стих не торопись, —
Не факт еще газета,
Что одолел Парнаса высь,
И стал Земли поэтом,
Ищи творца и, если ты
В себе его не сыщешь,
То всех трудов твоих цветы
Забвенья станут пищей!
Он перечитал его и положил в стопку таких же машинописных листов в нижнем ящике стола. Это у него называлась символично: «писать в стол». Хотя в душе он надеялся на сакраментальное булгаковское крылатое выражение: «Рукописи не горят!»
Он немного подумал и медленно стал писать очередное стихотворение:
Если ты друзей не ищешь, —
Сам себе ты враг,
Будешь бедным, станешь нищим,
Одолеет страх,
Друг беду твою разделит, смело пополам,
Скатерть щедрости постелет,
Сядет у стола,
Чтобы чувство дикой боли
Принять на себя…
Без семян не родит поле, —
Дружбу не трубят.
Дружба – верность,
спайка,
сварка,
Единенья вид,
Нет душе светлей подарка,
Дружба – монолит!
Тут, постучавшись, в дверь заглянул майор Данилов.
– Можно, Степаныч?
– Заходи, ты по делу или домой собрался?
– Докладываю, что справку закончил, отдал в печать, собираюсь домой. Уже половина девятого. Может, поедем вместе?
– Сейчас поедем. Вот почитай, что у меня получилось…
Петр прочитал первое стихотворение, сказал «нормально», потому что не очень понял последовательность и логику мысли автора (он был филологом и в совершенстве знал китайский язык, а восточная поэзия, как известно лаконична). Прочитал второе и удовлетворенно и искренне произнес: «Здорово!»
Начальник был доволен, что стихотворения легли на душу коллеге. В этот период в КГБ еще настороженно относились к поэтическим и прочим творческим изыскам коллег-чекистов, хотя начальство знало, что председатель КГБ Андропов любил поэзию и писал очень профессиональные стихи. Его дочь была замужем за артистом Ленкома, а сын женат на самой Чурсиной.
Но Богу – богово, а рядовым контрразведчикам полагалось думать только о том, как лучше выполнить поставленные руководством задачи. А лирика, как известно, расслабляет…
И в этом была своя правда. И ранее, в царской России, и потом в СССР большинство эмигрантов, диссидентов и беглецов на Запад были из среды поэтов, писателей, артистов балета и прочей «гнилой» интеллигенции. Бродский, признанный за границей, обласканный и удостоенный Нобелевской премии по литературе, был внутренне, генетически – западником, он даже стихи на английском писал лучше, чем на русском. Когда ему предлагали подумать о возвращении на родину, Бродский отвечал:
– Можно вернуться на место преступления, но не на место любви…
Красивые слова… А ведь кто-то обещал: «На Васильевский остров я вернусь умирать…» Не вернулся.
Другой Нобелевский лауреат, писатель Солженицын, однако, вернулся на родину и умер в России. Возможно, дело не только в любви, но и во внутреннем содержании человека, в его менталитете и душе. Вернулся и всемирно известный музыкант и дирижер Ростропович, которому многие страны мира предлагали свое гражданство, но он отказался. Хотя это другая история.
Душа есть у всех, у чекистов и у предателей, и в душе у каждого столько всего намешано. Есть инженеры человеческих душ, есть ловцы человеческих душ. Контрразведчики обязаны были постоянно помнить об этом… Ведь они не были ни инженерами, ни ловцами – они были санитарами в диком людском заповеднике. Не зря они называли своего любимого начальника полковника Седова предводителем стаи.