Минуло несколько десятков годов.

Лето 1901 года выдалось жарким. Июльское солнце жгло нещадно. Холодные воды Витима – и те стали теплее, лишь горные речки и ключи оставались студёными, игриво огибая гольцы и сопки, бежали, спешили к Витиму.

Много воды утекло, много чего поменялось и в жизни Никиты и Ксении. Радовались они своим детям, создавшим семьи, появлению внуков. Двое сыновей окончили Петербургский горный институт, после пятилетнего обучения вернулись на Ленские промысли. Старший, Иван, в качестве маркшейдера, младший, Пётр, – геологом, оба трудились на Феодосиевском прииске. Так желал и советовал Никита Данилович своим сыновьям освоить дюже нужное мастерство, и не ослушались отца, выучились, да и занятными оказались эти науки.

С годами краса Ксении увяла, но глаза и внешность светились былой привлекательностью, лицом доброжелательна и не ослабла любовью к Никите. Восхищалась мужем, его терпением и усердием в сохранении семейного благополучия.

Отрастил Никита бороду, на что Ксения однажды заметила:

– Оброс, старит тебя борода, сбрил бы.

На что Никита полушутя отвечал:

– Зимой греет, летом от мошки спасает, негоже сбривать. И не старит вовсе, а мудрость придаёт.

Дивился Никита, как раздалась вширь и протяжённостью резиденция, а речка Бодайбо с её притоками обрела новые прииски от верховья до нижнего течения. Оно и в дальней тайге за гольцами и сопками по другую сторону водораздела прииски выросли по иным речкам и ключам, впадающим в Лену, и это уже не удивляло – знать, всюду богат золотом приленский край.

Застройкам Бодайбинской резиденции и рабочих посёлков способствовала продолжавшаяся вербовка крестьян и мещан из Иркутска, Качуга, витимских и ленских селений, с Томской, Енисейской и Вятской губерний. Заезд разного люда подогрела и находка крупного золотого самородка весом шестьдесят три с половиной фунта – более полутора пудов! Добыли самородок на шахте прииска Радостный, принадлежавшем наследникам купца Трапезникова. Ох, как подогрел этот самородок и без того неуёмное рвение в поисках злата.

С ростом числа приезжих укрупнялись и расширялись горные разработки. Строго подходили хозяева приисков к найму рабочих – старше пятидесяти пяти лет не принимали, а коль имелись сведения о неблагонадёжности, тех в расчёт и вовсе не брали, за ними ж пригляд особый нужен.

Но самая диковина – начавшееся шесть лет назад строительство узкоколейной железной дороги и появление паровозов, известивших гудком о начале движения по железным путям. Множество железных конструкций и изделий рекой доставили к причалу, то были рельсы, металлические скрепления, переводные стрелочные переходы, колёсные пары вагонов и их элементы. А тут вскоре и два больших паровоза доставили из-за заграницы на замену малых, с самой Англии!

Глядел народ на паровозы и дивился. Это ж надо! Ай да махины, ай да выдумка, сколь тяги в них! На смену гужевым повозкам, куда там до них лошадям! Глянь, каково легко тянут по нескольку вагонов с тяжеловесным грузом. И дымит и паром дышит, сила неимоверная! Одного лесу сплавленного вона штабеля тащат от резиденции до приисков, товаров и людей прорву на себя берут. Чего говорить – сила! «Чем же кормят бугая этого железного, чего в топку кидают, торф или дрова?» – спрашивал старик у собравшихся работяг, почёсывая бороду. Один из рабочих ответил: «Дровами, дед, чурки заготовляют – и на прицепной вагон к ему, тендер называется, сам для себя возит». «Тендер, слово-то какое, надо бы запомнить, поумничаю перед бабкой», – ухмыльнулся дед и продолжал с мужиками разглядывать паровоз.

Событием для резиденции и всех промыслов стал приезд иркутского генерал-губернатора Пантелеева Александра Ильича. Совершая поездку по Якутскому и Витимо-Олёкминскому округу, он прибыл и в Бодайбинскую резиденцию. Сошёл с судна на берег с помощниками. Сопровождали генерала чиновники «Компании Промышленности» при его поездке по приискам с целью ознакомления и разного рода встречам, накладывалась определённая суета вокруг его персоны. Пантелеев вникал в нюансы горных работ, жизнедеятельность приисков, восхищался действующей железной дорогой в таёжной глубинке.

Где появлялся Пантелеев, народ кланялся ему в пояс, с любопытством разглядывали высокого ранга персону. Кто завидел издали, охали: «Гляди, генерал-губернатор едет!» А если шёл: «Надо же, генерал-губернатор пешком идёт!» Другой добавлял: «И зазорным не считает».

Пантелеев иной раз останавливался, обращался с вопросами к людям, они кто смущаясь, кто робко отвечали, встречались бойкие, смело говорили о том, что думают. Такое общение привело к необходимости поговорить с народом. Много услышал от них, многое нужно и объяснить. Да и как не поговорить с жителями, раз оказался на Ленских разработках. Местные чиновники – одно, а рабочие, благодаря которым здесь всё движется и добывается, – другое.

По завершении поездки Пантелеев по просьбе жителей резиденции собрал сход. Народ просил встречи обсудить назревшие вопросы, и самый главный – земельный.

Генерал-губернатор стоял на крыльце конторы управления Компании, рассматривал людскую толпу, разноликую и разношёрстную, как по одёжке, так и по возрасту. Кто по волнующему интересу явился, кто ради любопытства поглазеть на высокое начальство.

В первых рядах ближе к конторе стоял Никита Огородников, с нетерпением ожидал начала сходки и, как большинство, желал услышать разъяснения касательно земельных наделов.

– Кто желает выразить какие просьбы, предложения? Готов выслушать, – обратился в толпу Пантелеев.

Народ загудел, подобно пчелиному рою, разом принялись выхлёстывать наболевшее беспокойство.

– Э-э нет, так не пойдёт, – поднял руку Пантелеев. – Этакую шумную ярмарку напоминает. По одному призываю говорить и по существу.

– Тихо, мужики, чего галдёж подняли?! – выкрикнул кто-то из толпы.

Люди угомонились, переглядывались.

– Давай ты, Никита Данилович, начни. Ты ловчее изложишь! Главное, про больное растолкуй его превосходительству, про землю, – тронул за плечо Никиту известный всем печник Митрофан Шумилов.

– Правильно, давай слово Никите Даниловичу! – прозвучал голос Захара Кречетова.

Захар не один десяток лет проживал в резиденции. По просьбе Никиты Пикалов поспособствовал через Ракитникова, а тот через Гребенщикова перевести каторжника Кречетова для дальнейшего отбывания повинности на Ленских промыслах. Привлекли его, как и в Киренске, к лесозаготовкам и сплаву плотов с верховьев Витима. Кречетов поставил в известность жену о новом месте ссылки, та с детьми прибыла к нему. Никита поселил их в своей избе, к тому времени построил дом, в котором жили с Ксенией, в нём и рождались дети. Благодарен был Кречетов за проявленное к нему внимание. А по окончании срока ссылки остался в резиденции и занялся кожевенным ремеслом.

– Говори, Огородников!

– Пограмотней нас будешь, так и ладно выскажешь! – подхватило несколько голосов.

Никита чуть подался вперёд, оглянулся на толпу и, видя поддержку, обратил свой взор и речь к Пантелееву:

– Огородников я, ныне шестьдесят шесть от роду исполнилось. С самого образования приисков тутошних живу здеся. Так уж сложилось, Александр Ильич, Бодайбинская резиденция с годами обернулась в немалое селение, поболе будет Витимской слободы, под шесть тысяч душ доросли. За сорок лет у людей дети и внуки поросли, и народ сторонний прибывает. На моих глазах рубили дома здеся, строили амбары и склады, бараки, казарму и канцелярию горного исправника, причал, магазины, торговые лавки, гостевой дом, разные конторы, школу, церковь, вона и почтово-телеграфное учреждение и заведение государственного банка, про тюрьму уж не говорю, всем ведомо, землю под неё отвели. Всё вроде перечислил. Люди настроили избы, усадьбы, обросли хозяйством, обжились основательно с думой на долгие годы и всё нажитое оставить потомству. – Никита откашлялся и продолжал: – Построили, ваше превосходительство, на земле, принадлежащей золотопромышленным хозяевам, вот и вызывает у людей беспокойство сие обстоятельство – на птичьих правах, выходит, в любой момент с гнезда согнать могут, прикажут землю освободить или снесут постройки насильно, и бесправным окажешься. Девятнадцать земельных отводов под резиденции разных купцов образованы, и все земли под имя значатся. Войдите в положение, ваше благородие, наделы не выделялись, строили избы кто как, одни с устного позволения, другие самовольно, имеется клочок свободной земли, там и руки прикладывали. Властям чего, лишь бы мзду исправно платили, и платят все – рабочие, торговцы и ремесленники, и немалые деньги платят.

– Во-во, Никита Данилович, скажи генерал-губернатору про пошлину, это уж обязательно разъясни! – послышался выкрик из толпы.

– Ваше сиятельство, уважьте, слышите, народ с волнением и про пошлину выражается, устали от размеров выплаты. Шестьсот рублей за десятину в год, что ни месяц – пятьдесят рублей выложи. А хозяева земли по десять рублей за десятину в казну платят. Где ж справедливость? Вот и ставим вопрос, выражаем пожелания, как бы изменить положение сие о лишении принадлежности земель, занятых в резиденции купцами, заменить землеустройство, чтоб надел государственным стал, а не частным. Здеся не ведутся горные работы, и не ожидается добычи золота, все прииски в долине Бодайбо, и об тех землях речь не ведём, не уместно встревать. Справедливости ради и просим вас, низко кланяясь вам, помочь в том, а то ведь давят нас неузаконенные постройки, и пошлина непомерная. Уж уважьте нас, Александр Ильич. – Никита замолчал и совершил поклон, а народ загудел, одобряя изложенное.

– Изучим, изучим… – изрёк Пантелеев, озадачившись. – Сразу и не ответить. Одно скажу: хозяева отводов вряд ли добровольно откажутся от передачи земель, а посему вижу решение в глубоком изучении вопроса всеми, кому надлежит, и постановке его на особом совещании. Предварительно же замечу: вроде и имеется резон в образовании городского управления, упразднив Бодайбинскую резиденцию. Разумею, это наиболее приемлемо. Постараюсь дать ход изложенному прошению.

Генерал-губернатор покинул Бодайбинскую резиденцию, прихватив с собой письменное коллективное ходатайство от жителей, выработанное сходкой. Люди провожали Пантелеева на пристани с надеждой: высокопоставленный гость сдержит данное им обещание.

Немногим более двух лет ни слуху ни духу, как уехал генерал-губернатор. В умах граждан вселилось разочарование: «Обещал, раскланялся и забыл про нашу челобитную…»

И напрасно так думали. Ходатайство не осталось безнадзорным, ходило по чиновничьим кабинетам, шли обсуждения, толкования, были мнения и супротив. В конце завершилось удовлетворением ходатайства жителей в целях улучшить развитие крупного заселения на Витиме в устье речки Бодайбо.

Ответом на все ожидания для жителей в июне 1903 года и стал указ императора Николая II: возникшую на берегу Витима у устья речки Бодайбо «Бодайбинскую резиденцию» преобразовать в город Бодайбо, а земельные отводы на его территории, оформленные на золотопромышленников, изъять из их пользования. Как было не назвать сенсацией – достучались до верхов, отстояли свои требования.

– Вот как, теперь не в резиденции живём, в городе! И земля надлежаще за нами приписана! – отмечали с восторгом и гордостью жители.

Знали б наперёд, буквально через несколько лет «Компания Промышленности», отработав большую часть своих месторождений, столкнётся с трудностями по затратам и резким снижением прибыли. Подпирали и конкуренты – «Ленское золотопромышленное товарищество» (кратко значилось – «Лензото»), созданное несколько десятков лет назад иркутскими купцами с приисками, расположенными в средней и дальней приленской тайге. Купеческое Товарищество поначалу добывало золота в три раза меньше «Компании Промышленности», но с годами окрепли, расширились, вошли своей деятельностью и в верховье речки Бодайбо. Воспользовавшись пошатнувшимся финансовым положением Компании «Лензото» поглотило своих соперников. Железная дорога, все прииски, «Витимо-Ленское пароходство», имущество в городе, перешли к новым хозяевам. А вскоре и иркутские купцы Товарищества обанкротились, и «Лензото» перешло в куда более влиятельные руки – петербургскому банкиру и его компаньонам с иностранным капиталом.

Вошли они в полные права на Ленских промыслах, принялись отрабатывать самые богатые и легче доступные месторождения, устремились к скорейшему извлечению прибыли. А поставив своего ставленника – главноуправляющего над золотыми промыслами, тот ввёл сатрапский режим, ударился в экономию во всём: в содержании рабочих и их труда, горняки жили в ветхих бараках и с дорогим скудным и порой недоброкачественным питанием, ввели штрафы и снизили заработки, удлинили рабочие часы, отменили выходные.

А управу на главноуправляющего где взять, кто услышит? Император и хозяева «Лензота» в столице, а сатрап здесь – и царь, и местная власть, и судья.

Да, хозяева поменялись, и изменились порядки для рабочих приисков, и не в лучшую сторону, что послужило недовольством рабочих, переросшим в массовые выступления за послабление тяжких условий труда и быта трудового люда. Спустя несколько лет народное волнение обернётся забастовкой с кровавым исходом – расстрелом большого числа мирных, безоружных протестантов, отозвавшимся эхом по всей ленской тайге на многие вёрсты, всколыхнёт всю матушку Россию.

Обитатели Ленских золотых промыслов такую беду и не предвидели, не ждали, хотя на глазах у всех жизнь на приисках становилась всё более несносной, скудной, недовольства росли, отчего в груди постаревшего Никиты Даниловича Огородникова отдавалось огорчением: «Как же так, пудами добывается золото, а бытие людское скудеет? Где ж та золотая жила, могущая угомонить страсть богатеев, насытиться имя и ослабить тяжкую долю простолюдин? Э-эх, да и не в золотой жиле сие дело кроется, то корыстолюбие господ в пристрастии к наживе безмерной сидит и точит окаянных… Сколь может люд терпеть тяжесть этакую, когда же дождёмся послабления, наступит ли достойное будущее, о котором мечтал Стефан Николаевич Герасимов?..» – задавал Огородников себе вопросы, а ответа не находил. Не знал Никита Данилович, раздумывая так, что лучшая жизнь на промыслы всё же придёт вопреки всему, не за горами пряталась…