Гребенщиков пробыл на золотых промыслах декаду месяца, объездил прииски, где содержались ссыльнокаторжные, ознакомился с их содержанием, охраной и использованием в работах на шахтах и открытых разрезах, изучал документацию горно-полицейской канцелярии и нашёл в этом надлежащий порядок, что и отразил в акте проверки. Три дня отняло судебное разбирательство над Мыльниковым и Шамоновым, закончившееся отправкой обоих с оковами на руках и ногах в Центральную тюрьму Иркутска в сопровождении троих конвоиров.

Гребенщиков зрел труд каторжан надсадным и изнурительным, те гнули спины изо дня в день с малыми выходными и нормами выработки поболее, чем у вольнонаёмных, добывая золото для Компании.

Однако среди данного контингента имевших небольшой срок осуждения часть переводили в разряд ссыльных на правах поселенцев без права выезда с Ленских приисков. Только этим отличаясь от вольнонаёмных, они перетаскивали свои семьи себе, строили избы, тем самым рабочие посёлки приисков и резиденция росли постройками и огородами, возделывали землю, выращивали разные корнеплоды. Кто-то обзаводился и скотиной, имея к тому же хозяйскую хватку. Лошади и коровы у многих – кормилицы, содержали свиней и кур в каждом дворе. Своё оно и есть своё.

Помолиться Богу, исповедоваться, просить о помощи в поисках золота и поставить свечку за здравие или упокой было где. В крупных приисковых посёлках построили небольшие церквушки, на прииске Благовещенском – церковь. В резиденции церковь возвели поболее. Молебен батюшки вели исправно в положенные дни, попы преклонных лет с пышными бородами и в рясах внушали доверие и уважение, несли православие, призывали к добру и безгрешному бытию. С особым пристрастием проводили попы обряды крещения новорожденных и венчания, с замиранием сердца пред образами стояли молодые, решившие стать мужем и женой. Благословляясь, получали наказ не забывать и блюсти Господни заповеди.

Никита Огородников и Ксения Подкорытова в резидентской церкви вскоре обвенчались. Так пожелали оба, измотались и натерпелись, не желали затягивать с женитьбой, чем порадовали Семёна Савельевича со стариками.

Священник – не старец, с покладистой чёрной с проседью бородой, в рясе и с крестом, висевшим на шее, этот крест он правой рукой обратил в сторону молодожёнов и произносил:

– Венчается раб божий Никита рабе божией Ксении, во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

Теперь Ксения, ставши Огородниковой, расцвела краше прежней красоты. Никита не мог налюбоваться своей супружницей, спутницей в продолжение рода.

Одно огорчало Никиту, узнав, что родителей известили о его гибели. Как они? Это же каков удар по сердцам отца и матери! Засобирался в дорогу. Ксения с ним. Отец Ксении, дед Савелий и бабка Фёкла поддержали:

– Езжай, как же можно томить огорчением столь времени отца с матерью, пережить такое, не дай бог никому, – сетовал Савелий Елисеевич.

– Покажитесь вдвоём, жену свою с имя познакомишь, порадуешь родителей. Сколько не виделся с ними, – говорил Семён Савельевич, глядя на зятя и счастливую дочь. – Нет ничего дороже для отца и матери – видеть дитя родное.

– Непременно след увидеться, уж как соскучился, а они тем паче. Давно пристало съездить, да всё недосуг было, а тут в полымя попал из-за иродов, извелись от дум горестных матушка с батюшкой.

Подкорытов пояснил:

– Посетил я, Никита, неделю назад исправника, зная твоё намерение, открыл ему беспокойства, так Ракитников взялся за перо и написал при мне бумагу, мол, о твоей гибели ошибка вышла, не след придавать ей значения и ты имеешь намерения посетить в ближайшее время родительский дом. Заверил, немедля отправит письмо в село Нюя. Так что по прибытии с Ксюшей к отцу с матерью они в известности окажутся.

– Благодарствую, и впрямь уместно, добрая весть впереди меня их обрадует, – оживился Никита. – Успокоит, а то нагрянул бы при внезапности, так кто знает, чувств лишились бы, не сдержавшись – утоп, а тут на тебе – предстал!

– Оно и Ракитников об этом проникся, почему и поспешил с письмом.

– Прости старика, Никита, за любопытство. Об чём давеча инженер Герасимов с тобой речь вёл? Неуж к работе призывал? – спросил Савелий Елисеевич.

– Звал скорее на шахту выходить, так ответил ему, прежде с родителями спешу повидаться.

– А ён чего на енто?

– Доброй души человек этот Стефан Николаевич. Выслушал и говорит: правильно наметил, душой и телом заодно отдохнёшь от передряг, а там как вернусь сразу за дело. Сообщил о решении Пикалова назначить меня помощником горного инженера, то бишь в подручные Герасимову. Подозреваю, не обошлось такое приобщение без просьбы Стефана Николаевича.

– У-у, как в гору полез! Дай бог, дай! – восклицал Савелий Елисеевич.

Ксения сидела рядом с Никитой, склонив голову к его плечу.

– Дождалась голубка своего сокола, так льнёт к любимому, – с лаской созерцая на счастливую пару, проронила Фёкла Спиридоновна. – Ой, рада я, ой, рада. Знал бы, Никита, как по тебе изнывала Ксюша, места не находила, а мы, глядючи на неё, тоже настрадались.

– Знаю. – Никита обнял Ксению и глянул в её голубые глаза. – Знаю, почему наперекор напастям и поспешал увидеться.

– Не иначе под покровом Господа и Пресвятой Богородицы уладилось, – многозначительно заметил Савелий Елисеевич и перекрестился. – Ежели крепка вера у христианина, так не переломить её супостатам. Не-е, это уж никак не переломить!

– И люди добрые на пути встречались, без них не одолеть было лихо, а его полон короб набрался, одно другого похлеще. Повидал и понял, в беде всякий себя по-своему проявляет, одни так, другие эдак, потому и жизнь по-разному складывается. – Никита вздохнул. – А про веру, Савелий Елисеевич, вы верно подметили, сломаешь себя – считай, пропал. Вера чудеса творит, в том сам убедился. Истина всегда перекроит кривотолки, и добро зло одолеет, по-другому никак, тем и живём в душе с надеждой и верой. А как без веры? Никак!

– Крутился урядник-злыдень чёрным вороном, всё усердствовал, донимал Ксению, а сломав крылья, пущай теперь сопит почём ныне грехи отпускаются. На чужой каравай рот не разевай, ишь негодник, надо ж какова душа червоточная оказалась, – качала головой Фёкла Капитоновна.

– Ну его, не вспоминай, Фёкла, что за ним водилось, так ушло с ним, его грехи, ему их и перемалывать, на том и забудем, – махнул рукой Савелий Елисеевич.

– Надо бы пригласить батюшку и осветить избу от духа евонного, ведь заходил к нам, не приведи господь, если оставил свой сглаз мерзопакостный. – Фёкла Капитоновна обратившись к образам, перекрестилась.

Савелий Елисеевич глянул на супругу, кивнул молча головой, дав понять на то своё одобрение, потом придвинулся к задумавшемуся Никите и спросил:

– О чём, Никита, дума думается? Всё позади, слава богу.

– Избу буду ставить новую. Не станем мы жить с Ксюшей в той, где мне по оговору руки повязали.

– О, верно подметил, и я подмогу, тут уж непременно моё участие скажется, – подхватил Семён Савельевич. – А в той хате, верно, подметил, на след семью заводить. А пока дом рубим, у нас поживёте, места всем хватит. Мужиков пригласим, так быстро сладим.

– Славно порешили, чем могу и я пригожусь, не отстану, постучу топором, приложу руки, – обрадовался Савелий Елисеевич предстоящему возведению дома. – А то от безделья не знаешь, куда деть себя.

– А с прежней избой что, продашь? – поинтересовалась Фёкла Капитоновна.

– Нет, продавать пока не стану, задумка появилась одна, но говорить о ней рано, – ответил Никита.

– Тебе видней, лишь бы во благо сталось. А жить в ней не моги, правильно рассудил, милок. – Фёкла Капитоновна перекрестилась и замолчала, ласково глядела на молодых.

А вернуть время назад, когда родители Никиты получили печальное письмо из Бодайбинской горно-полицейской канцелярии, подписанное исправником Ракитниковым о гибели сына, те впали чуть ли не в беспамятство.

– Боже ж ты мой милостивый, да как ж так?.. Никитушка, родненький ты мой… Ох-ох… – взвыла, задыхаясь, Полина Пантелеевна и, потеряв сознание, стала валиться с лавки. Успел Данила Митрофанович подхватить жену, не упала на пол. Уложил на кровать, а у самого ноги подкашиваются, руки дрожат. Давай отхаживать хозяйку, водой святой лицо спрыснул, крест пред образами наложил, молитву хотел было пред Святой Богородицей прочесть, да где там, в голове всё как перемешалось, и в глазах туман стелится. То ли от навернувшихся слёз, то ли разум помутнел, а душа так болью отозвалась и рвалась наружу, гляди вот-вот выпорхнет.

Полина Пантелеевна чуть отошла, дышать ровнее стала, шевельнулась и застонала плачем, телом вздрагивала.

Данила Митрофанович подсел на край кровати, положил руку на лоб жены и молвил:

– Ты, Пантелеевна, меня не пужай, сам трясусь, – подавленным голосом произнёс Огородников, хлопая очами, пытался избавиться от наплывшего тумана, силу вернуть.

– Не вынесу я, помирать только и остаётся… За что ж такая немилость, за что кара небесная?.. – взревела новым порывом сваленная горем супруга.

– Вот ещё чего, помирать собралась, так и я за тобой завалюсь, что ж нам – в могилу одним махом… Успокойся, оклемайсь, а не то умом тронемся, а тут разобраться нужда, а не в пень носом ударяться. Не хочу верить, не хочу! Быть того не может, чтоб сын так со свету ушёл… Нутро моё не принимает, а потому и не соглашаюсь.

– Так бумага-то казённая, сам видел, печать поставлена, да не кем-нибудь, исправником подписанная… – очередной крик со слезами вырвался из уст Полины Пантелеевны, отчего ещё более сжалось сердце бедного Данилы Митрофановича:

– Много мы с тобой всяческих казённых бумаг видели, да не по ним порой дела выходили. Господа – те же люди, так и им ошибаться заказано, – старался уверовать Огородников жену и свою тяжесть сбавить.

Пантелеевна не унималась, голосила и, поди, не слышала утешительных слов мужа, одно на уме – не стало Никиты, дорогого сыночка, родной кровинушки, как жить дале, когда гроза пришла в дом, да так грянула, можно ль встать после этого?

За один час на десяток лет постарели Огородниковы. Данила Митрофанович черней дождевой тучи ходил, занять себя делом толком не получалось, всё из рук валилось. Полина Пантелеевна ещё хуже – и сон пропал, и еда на ум не идёт. И всё же одна надёжа витала в головах родителей – а может, и вправду ошибка какая вкралась, перепутали чего? Ведь сколь осуждённых на белом свете, а судьбы у всех разные. На памяти случай вспомнили, когда односельчанину Михаилу Разумовскому известие пришло о гибели сына, так тот через год живым и здоровым вернулся, вот те новость-то была и радость семью Разумовского посетила. Да какая!

– Молиться надо за Никитушку нашего, Бог услышит… – не уставала говорить Полина Пантелеевна, и в том соглашался Данила Митрофанович.

– Дочке сказывать не станем, начнёт по брату убиваться, а у неё сынишка малой, сами перетерпим, авось всё и обойдётся… – хмуро говорил Данила Митрофанович, Полина Пантелеевна понуро кивала, роняя слёзы на платок.

Дочь Вера несколько считанных лет назад замуж вышла, увёз её муж в село ниже Нюи в семистах вёрстах, он оттуда родом. Через год родился мальчик. Как же радовались молодые родители рождению сына, а как обрадовались Данила и Полина – внук!

Подумалось Даниле Митрофановичу поехать до Киренска, добраться до пристанища каторжан, что на валке леса, расспросить тех, при ком утонул Никита. Однако отбросил затею. Во-первых, жену не оставишь с бедой наедине, не дай бог, от горя сляжет, во-вторых, не найдёшь утешения от слов очевидцев, да и есть ли таковые, может, уж в других местах топорами машут, а начальство охранки шибко объяснять не станет, утонул – и весь сказ на том, так про то в бумаге прописано, лишь добавят – теперь не числится. И легче от этого не станет, только пуще прежнего согнёшься. Сильно душу тревожило огорчение – не предашь земле тело, как подобает, хоронить-то некого, нет его, но и не покидало отцовское чувство – жив, должно быть, сын, жив! – Так себя настраивал Данила и Полину успокаивал.

Проглотив горькую новость, Разумовские продолжали мало-помалу хозяйство вести, сколь сил и настроя хватало. Церковь посещали, просили Бога сына вернуть, свечи за упокой не ставили, дома поклоны пред иконами святых исполняли, жить продолжали с верой на чудо…

И чудо произошло, да так взволновало родителей, чуть было опять чувств не лишились, но уже не от горя, а от радости…