Ночь Мыльников провёл в полусне. Донимали размышления, душа в чём-то тревожилась, а объяснений тому не находил, а больше воодушевлялся предвкушением изменения судьбы.

Утром, глянув в окно, увидел подъехавшие две пролётки. В одной, как и обещано, прибыли Ракитников, Гребенщиков и Пикалов, в другой – двое служивых, что удивило Мыльникова: «Казаки-то зачем? А, понятно, помочь вынести вещи и погрузиться на пароход. Иначе как излишеством не назовёшь».

Мыльников снял крючок с двери и впустил провожатых, не замедлил поблагодарить за беспокойство.

– Присядем, господа, всё же перед дорогой, а завсегда принято осмыслить, всё ли ладно, не забыл ли чего, Степан Тарасович, – предложил Ракитников и первым присел на табурет. Присели на табуреты и остальные, казаки – на лавку.

– Что вы, со вниманием вчера уложился, упаковал надлежаще, можно и в путь отправляться. – Мыльников хлопнул ладонями по коленям.

– Подкорытова едет с вами?

– Нет, один в дорогу собрался.

– Что так?

– Отказала она мне, Святослав Герасимович. Так что можно трогать, вещи мои все здесь.

– Можно, но прежде хотелось бы кое-что выяснить. – Ракитников сделал ударение на «кое-что», и это смутило Мыльникова.

– Что-то выяснить? О чём вы, Святослав Герасимович?

– С прискорбием должен сообщить вам, Степан Тарасович, поступил на вас сигнал, и, заметить, ужасно компрометирующий – в сокрытии приискового золота и желании его вывезти сегодняшним судном.

Всё, что угодно, но такого оборота Мыльников, безусловно, не ожидал. Обвинение прозвучало подобно громовому раскату в ясный солнечный день.

«Нигде и никем не замечен, никто не мог знать о причастности к золоту. Никто! Остаётся Шамонов… Неужели у негодяя совесть проснулась и… Отставить, не мог он, не мог, не знал он о моём отъезде и не в его интересах».

– Кто ж такую нелепость сочинил против меня? Не иначе гнусный донос… – дрожащим голосом произнёс Мыльников.

– Если нелепость, то извольте вскрыть свои вещи и представить на обозрение.

– Что вы, Святослав Герасимович, как можно ставить меня в положение обвиняемого на основании злых оговоров? – Лицо Мыльникова покраснело, заёрзал на табурете, вцепился глазами в кожаную сумку, и это заметили Ракитников, Гребенщиков и Пикалов.

– Зачем же так взволновались, Семён Тарасович, всего-то вскрыть вещи и доказать свою непричастность.

– Чист, честью клянусь!

– Честью клянётесь, это похвально.

– Клянусь!

– И всё же, пожалуй, надобно проверить, начнём с саквояжа. Не возражаете?

Мыльников не сдвинулся со стула, продолжал сидеть, дрогнули руки, сердце сжалось, и заныла грудина. В сей момент он понял, для чего с ним разыграли повышение по службе и спешку в отъезде. «Поверил, повёлся, как малое дитё, и сломя голову кинулся собираться в дорогу. Знали заведомо, знали – имею краденое золото, но не знали, где храню. Кто ж тот злодей стал свидетелем посещения тайника? Опять-таки, тайник не был кем-либо вскрыт, не пропало не единого самородка. Где ж тут ум приложить?..»

У Мыльникова словно одеревенели руки и ноги, продолжал сидеть с каменным лицом, глаза выражали смятение, и открыть саквояж поручили одному из казаков. Тот, чувствуя неловкость, принялся к выполнению указания исправника со словами:

– Уж извиняйте, господин урядник.

– Пока не за что просить извинения, если не обнаружим незаконные ценности, так вместе извиняться будем, – проронил Ракитников.

Казак открыл сумку, начал выкладывать содержимое одно за другим, наконец извлёк увесистый свёрток.

– Что в этом свёртке, Семён Тарасович? – спросил Ракитников.

Мыльников молча вздрогнул, съёжился, сейчас походил на жалкое существо в облике человека.

Развязали свёрток, и к всеобщему обозрению предстала добрая горка самородков.

– Вы же утверждали, клялись честью. Нет у вас чести, Семён Тарасович, и не было, – укорял Ракитников. – Если бы не воскрес Огородников, так и не узнали бы вашу подлую натуру.

Мыльников опешил: «Как это – воскрес Огородников?! Исключено! И жив был бы, так каким образом ему-то стало известно о самородках?»

– Удивлены? – продолжал Ракитников. – Тем не менее это правда, жив и предстанет на суде уже не в качестве осуждённого, а свидетелем против вас и Шамонова.

«Врёт про Огородникова, утоп ваш Огородников. Значит, Шамонов. Какой же подлец, распустил язык и меня и себя под расправу поставил. Или себя выгородил, а меня разложить решил. Подлец!..» – кипел Мыльников, задыхаясь от негодования.

Будто читая мысли урядника, Ракитников со смыслом схитрил, чтобы поймать его на слове:

– Шамонов и изложил, с какой целью устроили подлог в избе Огородникова, откуда взялось золото. Какие бы вы объяснения ни давали, не выдвигали аргументы, все они несостоятельны. Поглядим, кто из вас окажется более разговорчивым, оценим вклад каждого.

– Шамонов и подложил золото Огородникову, – выпалил в свою защиту Мыльников.

– Подложил Шамонов или вы – это детали, показания обоих раскроют истину.

– И золото Шамонову принадлежит.

– Почему же оно у вас оказалось? – встрял Гребенщиков.

– Просил сохранить его самородки краденные с прииска, у меня им неоткуда взяться.

– Зачем же решили присвоить себе краденное золото, не принадлежащее вам, прихватили с собой?

– Бес попутал…

– Конечно, во всём виноват бес, кто же ещё, – усмехнулся Гребенщиков и сказал серьёзно: – Вас, Степан Тарасович, по всей строгости закона привлечём к ответственности, каторга плачет по вам. А как вы хотели, мало того честь мундира запятнали, так перевоплотились в злостного преступника.

Ракитников взглянул на казаков и приказал:

– Голубчики, свяжите Мыльникову руки – и в экипаж, немедля доставить в карцер и под строгое содержание в одиночную камеру. Головой за него отвечаете. Пригляд неустанный и день и нощно. Каков же мерзавец! – Ракитников ударил кулаком по столу, а Мыльников вобрал в себя голову, будто удар пришёлся не по столу, а по его голове.

Казаки, видя вопиющий поворот дела, с усердием связали Мыльникова и грубо увели.

– Господа, за Шамоновым я отправлюсь не мешкая, прихвачу с собой служивого и доставлю второго преступника в резиденцию и сегодня же учиним допрос, – объявил Ракитников.

– Я с вами, Святослав Герасимович, на прииск. В резиденции моя миссия окончена, а вам с Иваном Фёдоровичем и карты в руки разобраться с проходимцами, – высказался Пикалов. – Одна просьба: похищенное золото вернуть бы без задержки в кассу прииска.

– Непременно по завершению суда, непременно, в том беспокойство излишне, Серафим Иванович, – заверил Ракитников. – Безусловно, прибегнем к обыску у Шамонова, кто знает, и при нём какая часть самородков окажется.

Исправник окунулся в задумчивость, но ненадолго, на минуту-две.

– Не замедлило бы увидеть в канцелярии Огородникова, устройте Серафим Иванович, уважьте, – обратился Гребенщиков к Пикалову, на что Пикалов отреагировал:

– Прежде хотел бы получить заверение о снисходительности к бывшему старшему смотрителю.

– Нет, нет, не беспокойтесь, Огородников понадобится только при следственных действиях над Мыльниковым и Шамоновым и для его реабилитации, а он весьма заинтересован в этом, и, конечно, в надобности его личных показаний.

– Безусловно, устроим, коль Герасимов имеет с ним связь.

Пролётка прибыла на шахту прииска Аврамова. Ракитников и Пикалов покинули экипаж и отыскали Герасимова, он при виде приезжих встретил их вопросительным взглядом. В пролётке остался сидеть вооружённый казак.

– Понимаю, Стефан Николаевич, ваш вопросительный взгляд, о чём не терпится спросить, – после приветствия произнёс Ракитников. – Доложу вам, милейший, Мыльников арестован. Прибыли за Шамоновым, пока не знающим об аресте урядника.

– Захватили с самородками?

– Всё сгрёб, паразит, до единого золотника, даже напарнику значка не оставил, – пояснил Пикалов. – Во каков!

– Позвольте покинуть вас на несколько минут, произведу замену Шамонова при промывке песков.

Шамонов наблюдал за работой горняков на бутаре и посматривал в сторону прибывших Ракитникова и Пикалова. Те разговаривали с Герасимовым, но беседу разобрать не мог, общались не громко, и слова относил ветер, он то порывисто, но ослабевая, носился по долине речки.

Герасимов дал знать Шамонову подойти к Пикалову и Ракитникову, сам же направился подыскать ему замену. Смотритель не замедлил предстать пред начальством.

– Корней Егорович, вы не будете возражать, если напросимся к вам в гости? – обратился Ракитников.

– Как можно возражать, – зарделся Шамонов. – Рад не отказать, за честь принял бы, но не смею сейчас отлучиться – доводка золота с минуту на минуту начнётся.

– Всё улажено, Стефан Николаевич распорядится подменить вас.

– В чём же такая срочность? – опешил Шамонов.

– Посетим ваше жилище, ознакомимся с бытом, не возражали бы и чайком побаловаться, за ним и обсудим кое-что. Прошу, Корней Егорович, в экипаж.

«Вот так неожиданность… В гости, чаю испить. Нет, не на чай прибыли, так и поверил. Что стряслось?.. – пытал себя в догадках Шамонов. – Не с хищением ли золота? – и вдруг охватил испуг: – Самородки! У меня в избе их несколько. Неужели обыск?! Кто-то приметил, пронюхал и указал. Если так, сведу к случайному подъёму, не успел известить Герасимова. Веры мало, зыбкий лепет, но всё же…»

Шамонов провёл Ракитникова и Пикалова в избу, пригласил присесть угоститься чаем.

– Некогда нам, Корней Егорович, рассиживаться. Новость для вас неприятную привезли, – начал Ракитников, а Шамонов напрягся. – Утром сего дня взят под арест небезызвестный вам урядник Мыльников. Теперь прибыли за вами. Предполагаем, имеете при себе краденое золото, извольте выложить самолично без проведения процедуры обыска. Доложим его к изъятым самородкам у Мыльникова.

Шамонов побледнел: «Вот оно что!..»

– Имеется несколько, так вчера случайно поднял, не успел сдать в кассу. Замешкался, исправлюсь…

– Бросьте изворачиваться! – оборвал Шамонова Пикалов. – Мыльников всё рассказал и показывает на вас.

Шамонов сник и промямлил:

– Он меня вынудил к хищению.

– Разберёмся, кто кого вынуждал. – Ракитников говорил и осматривал горницу. – И кто в доме Огородникова самородки подложил, тоже выясним. Хотя Мыльников, опять-таки, на вас кивает.

– Признаюсь, я подложил, но по указке Мыльникова, мерзавец, отводит от себя грех.

– Это уже ближе к истине.

– Заставил меня под угрозой, стращал, а на кой ему так нужно было, скрыл от меня. Пощадите, ради… – Шамонов взмолился, припав на колени.

– Корней Егорович, ну, имейте мужество принять содеянное, что же вы к ногам припадаете? – Ракитников брезгливо отошёл от Шамонова. – Доставайте похищенное золото, собирайте самые необходимые вещи – и готовьтесь к отъезду на правах арестованного.

– Высказывал Стефан Николаевич подозрение на тебя, Шамонов, а оно впрямь обернулось. В доверии находясь, надо же столь самородков похитить. Целое состояние! – упрекал арестованного Пикалов.

Под приглядом казака Шамонов занял место в пролётке, руки у него были связаны, но позволяли держать пред собой баул с вещами.

– Смотри, Корней, не балуй у меня, ноги спутывать не стану, а соскочить и бежать вздумаешь – так стрельну на замертво, – строго говорил казак, сжимая в руках винтовку. – А то и кулаком положу. – В этом сомневаться не приходилось, казак средних лет и силы недюжинной, такого послали по просьбе исправника.

Ракитников глянул на Шамонова, тот выглядел бледным, съёжившимся.

Прежде чем экипаж тронулся с места, Ракитников напомнил Пикалову:

– Серафим Иванович, по поводу Огородникова, уж будьте любезны не запамятовать, как объявится у Герасимова, так направьте до канцелярии.

– Непременно, Святослав Герасимович, не заставим ждать. – Пикалов поднял руку, пожелав тем самым доброго пути и подался в контору прииска.

Шамонов услышал знакомую фамилию, но не придал значения, что ему до какого-то однофамильца-утопленника, голова раскалывалась от нависшей над ним беды, ноги тряслись от предчувствия кандалов.