Никита соорудил шалаш в лощине ключа, не имевшего названия. Исток ключа бил из-под земли, он клокотал, вроде как от радости сбежавши из темницы на свет. Далее его питали сточные воды склонов долины, и устремлялся к речушке Еленинская, а та бежала, неслась в Накатами.

От приискового посёлка не менее пяти вёрст. Можно было бы уединиться и глубже в тайгу, но ни к чему. Малая вероятность появиться кому-либо с прииска – все в работе, а заготовка леса зимой, и это не то место, где изобилует лесная живность, редкий охотник может добыть копытное или удить в речке, хватает других урочищ, богатых мясом и рыбой.

Находиться в одиночестве Никите было тоскливо. Не зря говорят: долог день до вечера, если делать нечего. И в самом деле, куда руки приложить, к чему? Некуда. Безделье хуже всего. Одна радость – надежда, теперь она обрела некое просветление, определённость.

От безделья и желания погасить в себе тягостные мысли Никита старался отвлечь себя на всё, что его окружало у таёжного ключа. Где ж было при трудовых буднях, а опосля подневольного труда на лесоповале и в преодолении столь тяжкого пути от Киренска до Бодайбинской резиденции пристально вглядываться в прелести сибирского края. Некогда было. Сейчас же, во время ожидания и в размышлениях, времени предостаточно. Теперь он любовался тайгой, дышал полной грудью её запахами, они вроде как придавали ему силы и радость жизни, мобилизовали к осуществлению намеченной цели, к развязке навалившихся страданий.

Сменились сутки и сменялись в них утро, а потом день и ночь, они виделись и откладывались в сознании по-особому, тонко и подчёркнуто.

Никита просыпался в шалаше рано, когда солнце только давало о себе знать просветлением небосвода за горизонтом. Лесные птахи в предчувствии появления первых лучей светила начинали щебетать, предвещая рассвет. И он являлся, хватая ярким светом вершины сопок, макушки деревьев, а по мере подъёма его лучи охватывали южные склоны сопок, а далее и долину и всю округу.

Всё пространство оживало. Даже ключ, засыпавший ночью, когда шуршал в абсолютной тишине, теперь повеселел и журчал, переливался тысячами мельчайших жемчужин.

Сосны, ели и берёзы, встрепенувшиеся ото сна, подставляли солнцу лапы и листву, издавали аромат, им не насытишься, им хочется дышать подолгу полной грудью, наслаждаться, ощущая благовоние, успокаивающее душу.

Несмотря на густоту леса, в разгаре дня всё же душно, но, стоит потянуть ветерку, становится легче, и с превеликим упоением продолжаешь дышать и наслаждаться хвойным ароматом.

Но каждый день завершается, и солнце скатывается к горизонту. По мере его движения и тайга и её обитатели начинают готовиться к ночным часам. Неугомонные птахи, намаявшись в суете дня и насытившись насекомыми, убавили пыл, куда-то попрятались, притихли.

Солнце бросает последние лучи на вершины сопок, они окрашиваются в оранжевый цвет. А скрылось солнце за горизонтом – и некое время вечер вроде затягивается. И всё же медленно тайга погружается в сумерки. С каждым отрезком часа они сгущаются, наступила ночь. Тихая, безмолвная, таинственная. Слышны тихие шорохи тех, для кого это время суток – продолжение самой активной жизни.

Разновидные ночные хищники, вооружённые завидным нюхом и слухом, острым зрением принимаются за охоту.

Та же сова, что слепа и дремлющая днём, теперь ясновидящая и вездесуща, зорким взглядом выискивает жертву, порой издаёт внезапный неприятный звук – громко ухнет или зарычит, если учует угрозу.

Никита сидел у костра, пил чай вприкуску с сухарями. Поздно, но не спалось, глядел на живой огонь, слушал потрескивание горящих дров, хворостиной поправлял головёшки, раскалённые угли, думал, переживал.

Неожиданно его внимание привлекло движение какой-то мелкой лесной твари. Пригляделся на шорох, заметил мышь. Мышка-полёвка, серое существо, то ли из любопытства, то ли в поисках поживиться шмыгала меж шалашом и костром. Скорее её привлёк запах съестного, имевшегося в запасах Никиты.

– Тебя только и ждал, – улыбнулся Никита и рад – появился «собеседник», есть с кем пообщаться. – В гости пожаловала, так угощу. Но не балуй у меня, уговор, в шалаше и по котомке не шастать, а не то сниму с довольствия.

Никита отломил кусочек хлеба, встал – и до мышки, а та, испугавшись, шмыгнула в траву.

– Глупая, чего ж такая пугливая или осторожная? – говорил Никита, положил на землю хлебушек и вернулся к костру, присел, продолжал пить чай, поправлять огонь и поглядывал, не появится ли полёвка.

Мышка не заставила себя долго ждать, не замедлив, вынырнула из укрытия, повела носом туда-сюда и проворно подбежала к преподношению. Покрутила головой, вроде удивилась находке, принюхалась и принялась грызть хлеб. Ела увлечённо и не обращала внимания ни на человека, ни на костёр. На самом же деле при малейшей опасности была готова бросить ужин и вновь скрыться.

– Мелюзга, а тоже, как и человек, о чём-то думаешь, выжить стремишься. А чем отличаюсь я от тебя? Каждый день в размышлениях и тревоге, не знаю, цел и невредим ли завтра станусь?.. – Никита вздохнул и продолжал наблюдать за полёвкой, обратил взор на окружившую ночь, в бездонном океане неба сияли звёзды, мерцали, будто перемигивались меж собой.

Эта ночь осталась позади, раз просыпался, слышал шуршание полёвки, она по-хозяйски обследовала котомку и место, где Никита потреблял пищу, надеясь найти остатки еды.

– Окаянная, ослушалась, норовит украсть чего, – буркнул Никита, перевернулся на другой бок и предался сну.

Проснулся рано. Солнце лишь обещало показаться, оно ещё за горизонтом. Небосвод посветлел, темень рассеялась, растаяла, вскоре появился край солнца, медленно, медленно выплывает, поднимается из-за сопок. Оно пока не яркое, а соломенно-золотистое. Если бы сейчас оказаться в селе, услышал бы пение петуха, вот тот предвестник рассвета, уж он никогда не проспит первых лучей, загодя известит хозяев – пора вставать и приниматься за дела. Это на селе, а здесь тайга, она своеобразна, имеет свои устои и законы.

Новый день. О! Это опять солнце превращается в ослепительный золотой диск, согревающий всё живое и неодушевлённое, блестят янтарём капли смолы на хвойных ветках и стволах, и снова разносится чудодейственный аромат, на душе становится спокойно, ровно.

Стоит тучке прикрыть солнце, краски меняются, тускнеет янтарь, чуть блекнут листья берёз и лапы сосен, но и при таком обороте света окружение продолжает быть восхитительным, доставляет радость, призывает к блаженству и успокоению.

Такое видение приметно человеку, не связанному гнетущими думами, а Никите не до того, когда мысли только и заняты обременительной тягостью. Вот и сейчас, созерцая очередную смену времени суток, горевал: что принесёт ему день сегодняшний и завтрашний, соблаговолит ли уладить неприятности, даст ли волю желанную, успокоит ли сердце?..

Но оставим на время Никиту Огородникова с его думами, а возвратимся к моменту, когда Пикалов и Герасимов покинули горно-полицейскую канцелярию после встречи с Гребенщиковым.