Затон наполнялся плотами. Сорваться им и уйти без плотогонов не получится – они накрепко связаны меж собой и зачалены к береговым мертвякам, представлявшим собой короткие толстые столбы, основательно вкопанные в землю. Течение Лены спокойное, ровное, и лесины не испытывают на себе волны, терпеливо ожидают своего путешествия – сплава в двадцать пять вёрст по реке до Киренска, а часть и ниже до ближайших сёл.

Никита Огородников, Захар Кречетов и пара с ними мужиков заканчивали обвязку крайнего плота. Прутья ивняка заводили под торцы лесин, пропускали низом и стягивали одна к другой в нескольких местах от комлей до вершин, наращивая ширину сплоток. Оставалось скрепить четыре лесины, находившиеся на свободном плаву. С этой работой медлили умышленно и всё поглядывали на берег, выжидали, когда отвлекутся конвоиры. Как назло, двое сидели на куске бревна и дымили табаком, прислонив к плечу стволы винтовок, а приклады опирались на землю.

Наконец оба служивых, закончив с куревом, поднялись и направились к осмотру заключённых, занятых разборкой штабелированного леса, подготовкой его к лошадиной и ручной тяге на берег для спуска на воду.

– Пора, Захар, – горячо прошептал Никита.

Кречетов глянул на берег, чтобы убедиться в отсутствии казаков. Казаки не появлялись.

– Сигай, Никита, в воду, поверх брёвен брошу несколько веток ивняка, смелее лицо высунешь – и скрытно с суши. – И тут же к двоим напарникам: – Мужики, Никита поднырнёт под брёвна, как договаривались, дружно баграми толкаем на течение. – Те с пониманием кивнули.

Никита пристроил свой топор меж плотно связанных лесин. «Путь далёк, так топор пригоден, послужит мне…» Рад топору Никита был, плотницкий, меньший по размеру, чем у большинства лесорубов, легче и сподручней, больше пригоден для рубки сучков, но и способен валить невеликого размера деревья, топорище насажено ловкое, удобное в руку, сталь в нём прямо-таки весьма прочная.

Никита спешно перекрестился, сполз в воду, погрузился и поднырнул под своеобразный плотик, зацепился руками за ивовые обвязки, вытянулся телом вдоль лесин и, высунув голову, выхлебнул:

– Готово.

– С Богом! – шёпотом воскликнул Захар, и трое мужиков с силой упёрлись баграми, лесины отошли от плотов в реку, подхваченные течением, они медленно поплыли, скрывая под собой беглеца.

Через минуту-две Кречетов притворным воплем закричал:

– Эй, беда! Люди, беда!

На крик выбежал один из конвойных.

– Чего стряслось? – А заметив на плоту троих, а не четверых каторжан, гневно резанул он воздух: – Где четвёртый, где Огородников?!

– Утонул, утоп Огородников, как есть, ети его! – отвечал Захар, пытаясь раздвинуть лесины, ему помогали и единомышленники.

– Как утоп?! – кричали в один голос ещё двое казаков, подоспевшие на шум.

– Скользнул меж плотами, затылком ударился о лесину и ушёл под воду. Баграми пробовали раздвинуть плоты, да где там, лошадям только под силу.

– Под плотом, а то и на дно сразу ушёл, воды нахлебавшись, – пояснял один из осуждённых. – Надо ж, на глазах канул. Ох, уж смерть страшная…

– Хрен с ним, на одного меньше – и ртов меньше! А чего лесины плывут?! – возмущался первый конвоир.

– Дык пока отвлеклись спасать Огородникова, отошли, упустили… – виновато пояснил Кречетов.

– Мать вашу, черти! А ну, все трое на берег! – гневно прогорланили конвойные.

Конвоиры пристально смотрели на воду, не выплывет ли каторжанин ниже плотов? Стояли минут десять, бросали взгляды на сиротливо плывущие лесины, а их течением несло вниз по реке.

– Знать, по дну несёт утопленника, – заключил один из казаков.

– А можа, и под плотом где зацепило, – промолвил другой.

– Утоп, как есть утоп, – повторял Захар Кречетов, а перекрестившись, про себя пожелал: «Господи, спаси и сохрани раба божьего Никиту…»

– Хватит стонать, ишь убивается, наука вам будет. Сноровку потерял Огородников, голову не завернул бы, так и не канул! – недовольно буркнул на Захара конвоир.

Никита тем временем продолжал плыть под лесинами вверх лицом, наполовину высунув голову над поверхностью воды, его скрывали надводная часть древесины и ивовые ветки. Можно, не боясь, дышать, но испытывал на себе речную прохладу.

Два дня назад Никита столкнул жердину в воду и наблюдал, отсчитывал время, когда она скроется за поворотом реки. Получилось не менее трети часа, значит, придётся находиться под водой около двадцати минут, это с запасом для верности.

«Только бы не прибило к берегу, а переохлаждения не боюсь, выдержу. Спасибо Захару, в последний момент накинул на брёвна ветки», – погружённый в воду размышлял Никита.

Плыл Никита, по его прикидке, уже более трети часа, не меньше, но продолжал плыть и терпеть охватившую его дрожь. Наконец высунул меж лесин голову по горло, осмотрелся. Он уже за поворотом реки, на берегах ни души. Цепляясь руками за ивовые обвязки, переместился к крайней лесине, вынырнул и снова осмотрелся, вокруг тишина. Освободил топор и поплыл с ним к правому берегу, он оказался гораздо ближе, всего в пятнадцати саженях, да и правый берег был для него как нельзя кстати – этой стороной и предстоит держать путь.

Добравшись до суши, огляделся, мало-мальски отряхнулся от воды. Лесины продолжали плыть вниз по течению, через восемнадцать вёрст они поравняются с Киренском. Наверняка селяне, завидев длинномеры, поспешат к лодкам, зацепят сплотки и причалят их. Это дармовая древесина, часть пойдёт на деловую, часть на дрова. Так бывает, от лесозаготовителей срываются одна-две лесины, и уносит их по реке, а тут целых четыре!

Никита покинул берег и углубился в лес. Мокрый и продрогший, снял с себя обувку и одежду, выжал, вновь оделся и побежал. Бежал, петляя между кустов и деревьев, всё отдаляясь от реки.

Через версты две перед ним встала водная преграда – река Киренга. Она впадает в Лену, а в устье расположен посёлок Киренск.

Надо бы обсушиться, но не до того, бежать, бежать и бежать, не доведи господь появиться здесь кому из жителей, а то и казаков. Киренск где-то в семнадцати вёрстах, всякий может объявиться, да те же рыбаки, охочие до ленков и хариуса.

Водная преграда около ста сорока саженей. «Осилю ли в один заплыв?» – озадачился Никита. Метнувшись по берегу в поиске более благоприятного преодоления реки, увидел два острова. Большой посередь реки, второй – за ним малой. Гораздо разумнее преодолеть три протоки – доплыть до первого острова, передохнуть и переплыть до второго, от него до противоположного берега.

Никита так и поступил, но прежде снял с себя одежду, смотал в узел и нагой вошёл в реку. Левой рукой держал одежду, грёбся правой, благо держаться на воде умел, с детства научился отменно плавать.

Преодолев преграду, скрылся в зарослях, вновь облачился в одежду. Повезло – никого не встретил, и это радовало, но тело просило отдыха и тепла, освободиться от мокрого одеяния. Сейчас, главное, продолжать бежать, не останавливаться, бежать, удалиться как можно дальше от села, от нежелательной встречи с кем-либо из людей. Сейчас это важно, никто не должен его видеть, никто! Иначе дойдут до Киренска разговоры, и слухи станут достоянием офицеров конвойной службы, и тут уж кто знает как обернётся, сможет ли унести ноги?

И Никита бежал сколь хватало сил, их ему придавала удача побега. Непрестанный бег, местами переходивший в ускоренный шаг, всё же измотали беглеца, но парень и относительно согрелся, пропала дрожь, вселилась уверенность.

Продвигался на северо-восток, через лесной массив, и старался не отдаляться от берега Лены. Так и предстоит Никите всё время держаться такого направления.

К вечеру преодолел около пятидесяти вёрст, и не верилось. И продолжал бы ход, но остановили неуёмный голод и физическая усталость, ноги отказывались слушаться, заплетались, просили пощады от усталости.

Приглянулась небольшая опушка, окружённая смешанным лиственным лесом. Присел на сваленное дерево, топор положил рядом, прислушался. Извлёк заветный свёрток, в нём коробушки со спичками. С трепетом размотал верхний слой кожи, с трудом отделил второй слой, обмазанный слоем смолы. Какое же счастье – спички сухие! Не подвела живица! Не позволила проникнуть влаге за столь продолжительное время в водах реки.

Голод подгонял, и Никита в полумраке принялся искать грибы. Удача – вблизи опушки нашёл семейство сыроежек и несколько подберёзовиков. Тут же набрал хворосту и разжёг огонь. Грибы жарил, нанизав на прутья, а как они побывали над языками пламени, принялся есть. «Горячее сырым не бывает, так поговаривают в народе», – вспомнил поговорку Никита, обжигал губы, с жадностью поедая лесные дары. О том, как предстоит кормиться в пути, себя не утруждал. Сейчас он на свободе и уповал: «Медведи чем питаются? Правильно, грибами, ягодой, шишкой, кореньями, а каково силы в них! Так почему я не выживу, этим сыт буду и выживу…»

Никита, раздевшись наголо, развесил на сооружённые вешала одежду, сапоги насадил на колья. От жара огня всё взялось испарением влаги, сам же грелся с другой стороны костра, становился к нему то спиной, то передом, часто настораживался, всматривался в темень, прислушивался.

Одежда высохла. Теперь клонило ко сну. Затушил костёр, сдвинул в сторону угли и пепел, на его место накидал нарубленных веток и улёгся. Приятное тепло исходило снизу – прогретая земля давала о себе знать, уснул мгновенно, но спалось некрепко, в подсознании жила тревога. При опасности готов был схватиться за топор, нож и защищаться или сорваться и бежать. Но первая ночь прошла благополучно, ничто не потревожило его пристанище.