Когда везли баржой от Витима до Киренска, Никита созерцал побережья, сколько речек, речушек и ключей впадают в Лену. А на всём протяжении взять от истока до устья, так и вообще великое множество, оттого и река великая, что протяжённостью, что шириной меж берегами.

Плыл и смотрел на извилистое русло с красивыми берегами, где с песчаными отмелями, уловами, где крутые и каменистые, но они не радовали. Откуда взяться восторгу, если ноги опутаны оковами и под охраной конвоиров, а путь предстоит долгий и со многими неизвестными.

С баржи примечал, сколь полноводных речек среди притоков и названия остались в памяти. Чуя – не более двадцати вёрст от Витима, а далее вверх по Лене всё мелкие. И лишь далее две большие – Чая и Чегуй. Впадают в реку ниже Киренги, одна примерно в ста двадцати вёрстах, вторая – в ста десяти. Они-то и встретятся на пути, и преодолеть придётся. Но Никиту это не смущало, Киренгу переплыл, так она поболее Чегуя и Чаи.

Никита благодарил судьбу, свела она его с каторжанином Герасимом Верхотуровым, он и помогал Захару Кречетову толкнуть лесины, благодаря которым удалось покинуть лесозаготовки и каторгу. Хотел и Верхотуров сбежать с Никитой, но одно – заподозрили бы служивые, что в раз двое утонули, другое – боялся, не выдержит продолжительно быть в холодной воде, застынет. Говорил: если б в июле или августе, рискнул бы.

Много рассказывал про свою жизнь Верхотуров. Но самое важное до мелочей изложил берега Лены, те, что предстоит преодолеть Никите. Разбуди средь ночи, спроси Герасима про любую извилину реки, где какой остров, коса или мель, ключ или речка впадает, ответит, не напрягаясь, всё в памяти! Исходил за не один десяток лет в составе команды по Лене и Витиму на маломерных судах, а затем на современных пароходах «Первенец» и «Святой Тихон-Задонский», тягал баржи с людьми и грузами. А вот спроси, сколь перевёз тяжестей, так на то не ответит, тысячи и тысячи пудов! Рассказывая о былом, Верхотуров с гордостью выражался: «Хотел бы я подсчитать, сколько перечерпал вёслами воду, сколько её перегрёб, так разве такое возможно? Нет такого учёного осилить ту арифметику. Одно знаю – великое множество!»

Наставлял Герасим Никиту, где лучше миновать берега, обойти скальные прижимы, где стоят небольшим числом избы поселенцев и стойбища якутов. Предупреждал, мол, остерегайся, люд разный – с доброй и открытой душой, а есть и с червоточиной.

Ранним утром Никита пробежался по лесу, набрал грибов, наткнулся на кусты жимолости. Крупная и рясная, но недоспелая, ей бы ещё с недельку, была б в самый раз. Вчера в сумерках эти кусты не заметил, а сейчас набирал горсть за горстью и отправлял в рот. Сочная ягода со сладкой горечью, ел торопясь. Сожалел, нет корзины, а то набрал бы впрок, кто знает, встретится ли впереди такое же обилие. А так набил полный живот и не оставил места на грибы.

Через несколько вёрст Никита пересёк речушку Исток, а это, уже знал, где-то в пятидесяти шести вёрстах на удалении от Киренска. Если верить Верхотурову, то, покрыв столько же, он окажется на речке Чегуй. Размышлять – одно, попробуй одолей трудную дорогу, шагать не по тракту, а таёжными лесами, обходя заросли и мари, утёсы, теряя силы. Слава богу, июньский урман кое-чем богат, умей взять – и голод отступит.

Никита, отшагав несколько десятков вёрст, не смог достичь Чегуя, заночевал в отдалении берега Лены, углубившись на половину версты в тайгу. Ночлеги на берегу реки исключены, вполне возможно прохождение какого-либо парохода или иного судна вниз или вверх по течению – и станет замеченным. Из еды те же грибы жарил, набрёл на голубицу. Ягоды не синие, только взялись однобоко голубым налётом, но радовался, ел и нахваливал. Спугнул пару глухарей, они шумно поднялись с лиственных лап и улетели, а с ними улетела и мечта о мясной пище, было бы чем силы восполнить, ан нет, где там достать птицу, нечем. А они встречались – рябчики, куропатки, лишь вспугнёшь и проводишь взглядом. Попадались кабарга и зайцы, но стремглав исчезали с поля зрения. «Вот она, живность лесная – слабый боится сильного, каждый день в тревогах и страхе, спасаются бегством. Хм, – усмехнулся Никита, – а чем мы, люди, отличаемся от них? Куда ни кинь – бедный под пятой богатого, кто при власти и при деньгах и без совести и нутром паразит, тот и прав и попробуй переломи их. Далеко ходить не надо, по мне суди – был в почёте, а развернули в каторжанина, спасаюсь бегством. Да, спасаюсь бегством, но спасаюсь ради того, чтобы поднять правду, а как поднять, пока и не знаю. Э-эх…» – вздохнул Никита и, чтобы не терзать душу, на том оборвал тяжкие мысли, сейчас следовало размышлять о другом. Всё, что было, позади, а впереди неизвестность, так что следует думать, как поступать далее, крепко думать, ох как крепко.

Никита спешил, ему не терпелось добраться до резиденции. Пока не обдумал, как поступит, в общих чертах лишь обрисовал свои действия, но их нужно домыслить. Он далеко в неравных условиях с Шамоновым и Мыльниковым. Особо с последним – урядник и при власти.

Чегуй пришлось переплывать. От левого берега до правого девяносто саженей, не особо быстротечная речка, но полноводная и с холодной водой, это не июль или первая половина августа, когда горные речки становятся чуть теплее.

Промочил одежду, продрог и устал. Осилив несколько вёрст, тогда и подумал о ночлеге. Сушился у костра, пища однообразная – грибы, неспелые ягоды, у небольшого озера накопал крупных корней рогоза. О, с каким же удовольствием поедал, обжарив на огне! Набрал в запас, встретится ли рогоз впереди, они внесут разнообразие в пище.

Редкие селения на Лене, кое-где стойбища якутов, одно из таковых пришлось обогнуть на Чегуе. Мокрый насквозь торопился отдалиться от нежелательной с ними встречи. А как подмывало посетить и попросить мяса и рыбы, насытиться, поесть вдоволь, обрести утраченные силы!

На следующий день пути пред ним стала речка Чая. Солиднее, в полтора раза шире Чегуя. Куда деваться, пришлось переплывать и эту. Преодолевая водную преграду, у самого берега утопил топор, выскользнул, пришлось нырять, и, к своей радости, нащупал, поднял. В устье Чаи обнаружил второе якутское стойбище. Дело ясное – Чая и Чегуй полны рыбой, а долины богаты пушным зверем, потому и привлекли эти места якутов.

После ночлега Никита почувствовал жар, сопровождаемый ознобом, голова гудела, раскалывалась, в висках отдавались удары сердца. Гадать не надо, сказались недоедание, недосып, частые преодоления больших холодных речек, ночлеги, по сути, на сырой земле, и, знать, натянуло.

Превозмогая навалившуюся болезнь, Никита в таком состоянии покрыл более двадцати вёрст. В глазах возник туман, в ногах бессилие, а по телу пробегала дрожь. Шёл, как в полузабытье. Всплывали прожитые годы. Как хорошо складывалось, когда оказался на Олёкме. А оттуда отправился в составе поискового отряда на речку Бодайбо, преодолел нелёгкий путь, но то было верхом на лошадях, полно еды и имелось оружие. Золото нашли, да какое! Уважение обрёл, старшим смотрителем назначили, достойно трудился, а тут всё оборвалось, и не придумать худшее. Наверняка удивятся Аврамов и Герасимов такому повороту по приезде. Как же так, Огородников вором оказался? Похитил самородки… А сейчас без крова, беглец, при себе нож и топор, из еды: грибы и ягоды, где коренья; на пути – широкие холодные речки, их не обойдёшь, только вплавь, голодный и немощный и помочь некому. Пришла беда – отворяй ворота.

Никита брёл, цепляясь за ветки, ноги заплетались, не переставлял, а волочил одну к другой. Пред глазами поплыли деревья, взявшийся откуда-то маленький бревенчатый домик, и всё это вдруг принялось кружиться, набирало обороты в уплывающем сознании. Закрыл глаза, остановился, но круговерть усилилась, и завалился наземь…

Очнулся Никита в зимовье, чрез пелену мутного видения узрел – находится не в избе, а в лесной избушке, не спутаешь, они по всей сибирской тайге, как сёстры-близнецы: небольшие размерами, простецкие внутри – одно оконце, пара нар, дощатые полки, железная печка, а подле неё набиты несколько гвоздей для сушки одежды.

Никиту охватила оторопь, встрепенулся подняться, но застонал и впал в беспамятство. А когда вновь очнулся, увидел перед собой человека, и взял его испуг: «Конвоир!.. Пропал…» – застонал, но вид незнакомца внушал доверие, не давал отнести его к служивым. На нём нет казачьего кафтана, нет петлиц. Кто он, рыбак, охотник или путник, а может, тоже беглый каторжанин?

– Кто ты?.. – слабым тревожным голосом произнёс Никита.

– Лежи, не пужайся, на-ка испей водицы, заварена на травах, чтоб жар спал, горишь, того и гляди избушку спалишь, – говорил мужик, преподнеся к губам Никиты кружку с напитком.

Никита глотал жадно, хотя сильно недомогал, донимали ломота и слабость.

– Взахлёб пьёшь, не должен пропасть, чую, поднимешься на ноги. Надо же дошёл до чего. Откуда забрёл и почто дошёл до немощи?

Никита хотел было ответить, но незнакомец остановил:

– Молчи, не сейчас разговоры разговаривать, лежи, оклемайся поначалу.

Незлобный с хрипотцой голос, с нотками заботы – это чуть успокоило беглеца, и против воли парень провалился в забытье.

Очнулся вечером, слабый свет уходящего дня освещал внутренность зимовья. Жар и озноб пропали, в глазах просветлело, но ломота и слабость продолжали гулять по всему телу, донимала и тревога.

Незнакомца в зимовье не было, на столе лежали несколько сухарей и немного солонины, снаружи никаких звуков. «Покинул избушку и удалился. Не приведёт ли кого, и заломят руки?.. – пришло первое на ум. – Встать и бежать, пока не поздно!»

Никита приподнялся с нар, в пояснице так стрельнуло, что отдалось в ногах, взвыл от боли и в отчаянии возвратился в прежнее положение, с горечью подумал: «Куда в таком состоянии побегу? Встать не могу. Неуж пропал?..» – изнывал Никита, скрипел зубами, сжимал кулаки. Единственно недуг позволил дотянуться до сухарей, солонины и кружки с жидкостью, вероятно, в ней остывший чай или тот самый отвар.

Жевал мясной продукт, хрустел сухарём и запивал напитком. Воспрянул сытостью, но не духом – вроде и утолил голод, а покинуть зимовье не сможет. Неужели здесь и закончится так удачно начатый путь? Лежал и прислушивался, но ни шорохов шагов, не иных звуков не доносилось до ушей. Долго так прислушивался, напрягал слух, но дремота победила думы, и уже далеко за полночь уснул, оставив тревоги на следующий день. Неизвестно, как начнётся и чем закончится новый день, принесёт ли удачу или погибель? Утро вечера мудренее, а насколько оно будет мудрее, и будет ли мудрее, кто знал бы?