Киренское уездное управление. Главенствовал здесь городничий, вершил всеми делами в городе. Это был отчасти пересылочный пункт ссыльнокаторжных, что перегоняли и перевозили из иркутских тюрем до золотых промыслов и на лесоповалы или направляемых обратно по каким-либо причинам, если таковые имелись, и содержалось здесь немалое число казачьего войска. В основном же под его влиянием находились: заготовка пушнины, леса и его переработка, земледелие, сборы налогов с жителей, купцов и торговцев, других заведений, извлекавших выгоду и, конечно же, развитие городской среды.

На следующий день Никита покинул карцер. Где-то перед обедом лязгнул засов, и распахнулись двери. Появившийся на пороге казак громким окриком известил:

– Огородников!

Никита привстал с лежака.

– Хватит бока мять, на выход!

Покорно исполнив приказ, поднялся и направился к выходу, а выйдя наружу, вздохнул полной грудью свежего воздуха и глянул на небеса. Серые облака медленно плыли, они выглядели располневшими и вроде как находились в раздумье – куда далее плыть, на каких сопках добавить снежок? Конвоир запер карцер и подтолкнул Никиту:

– Пшёл! Чего размечтался? Не вздумай дурить, у нас тут строго, побежал – стреляем без предупреждения.

– Куда поведёшь, солдат?

– Без разговоров, куда надо, туда и поведу.

– Почто так неприветливо?

– А с вами только так, иначе не вышибить из всех вас воровской и бандитский дух.

– Я не вор и не бандит, – нервно отреагировал Никита.

– Неуж ангел? – расхохотался казак. – Надо же, случайно к нам залетел.

Что тут перепираться, пустое слово. Никита продолжал шагать молча, возвратившись мысленно в Бодайбинскую резиденцию. «О чём сейчас думает Ксюша? Как же нелегко осознавать ей предстоящую долгую со мной разлуку, хватит ли у тебя, любимая, осилить, преодолеть гнетущую душу пропасть меж нами? Помогай тебе бог перенести все тяготы и дождаться своего избранника. А я так думаю, хоть мы и отдалены, а любовь не остудить, нет, не остудить! Твёрдо в том уверен! Если два человека в признании поклялись, заверили, так это навечно, и никакие напасти не сломят веру. Обидно только за бесцельные лета, что придётся прожить в неволе…»

Полицейская канцелярия встретила Никиту своей обыденностью, свойственной подобным учреждениям: канцелярской сухостью, запахом ваксы и дёгтя от начищенных сапог разного рода чинов и служивых, постоянно сновавших взад и вперёд, и прокуренными стенами.

Унтер-офицер, изучив документ, касавшийся Огородникова, окинул оценивающим взглядом заключённого и хрипло прогнусавил:

– Старший смотритель, а золото крал, и много ли?

– Не крал я, милость ваша, в подлог попал.

– Ага, само в карман сыпалось, – ухмыльнулся полицейский. – Бумагу пошлём в губернию с уведомлением оставить тебя на лесозаготовках. Молодой, крепкий, мало тут таких, всё боле хилые, поднимут край бревна, а самих качает из стороны в сторону, коленья дрожат и подгибаются. А ты, смотрю, и без топора сосну свалить мастер, – с усмешкой заметил городовой.

– Благодарствую за оставление в здешних краях, – воспрянул духом Никита от мысли: «Не придётся продолжать нелёгкий путь на повозке или розвальнях, а больше пешим ходом, преодолевая этап каторжанина, при ленских берегах останусь».

– Ишь, глаза заблестели, не радуйся, послаблений не жди, заготовка леса потяжелей рудников, и всё через руки и пуп.

– Ваше благородие, непосильный и подневольный труд – он всюду тяжкий. И здесь вынесу, куда деваться.

– С сего дня поселят в бараке, да смотри, средь ссыльных смуту не заводи и на побеги не соблазняй, а не то… одним словом, если не дурень, надеюсь, понятно изложил, тут снисхожденья не жди, сразу в расход.

– Ваше благородие, просьбу можно изложить? – спросил Никита.

– Валяй, – бросил с безразличием офицер.

– Оставили бы, как и меня, на лесоповале Захара Кречетова, мужик жилистый и в теле крепок.

– Чего так, уж не компаньон ли?

– На одном прииске работали.

– Один, значит, золото воровал, другой мастак животы вспарывать, – ухмыльнулся унтер-офицер.

– Клянусь, не воровал я золото, а Кречетов не убийца, за своё заступился.

– Это я уже слышал – не воровал, никого не убивал.

– Пред Богом присягаю. – Никита перекрестился.

– Подумаю, – сухо ответил унтер-офицер.

Зима вошла в свои права повсеместно, накрыв плотным белым одеянием тайгу, а вместе с ней Киренск, уездные сёла на Лене и все деревеньки за её пределами. Вся Сибирь теперь выглядела истинной Сибирью – заснеженная и морозная, порой с пронизывающими ветрами, позёмкой и метелями.

Река Лена здесь широка, она подо льдом и представляет собой огромное длиннющее поле, ограниченное берегами. Ровное белое поле. Правда, утром оно голубое, днём под лучами солнца ослепительное, а вечером синее. И так изо дня в день. Весной становится серым, тому причины – сажа от дыма печных труб поселений и наступившее тепло. В такой период года река напрягается, пытается как можно быстрее освободиться, сбросить с себя ледовый панцирь. Она подмывает его снизу, а его поверхность точат яркие солнечные лучи. Структура льда меняется, его упругость слабеет, появляются трещины, они расширяются, куски разной величины оползают, образовывается то там, то сям полынья. А река, почуяв слабину ледяного покрова, могуче напирает, приводит его в движение, сплошное и шумное, предоставляя миру созерцать ледоход.

Но пока зима, а до весны нескоро.

Ссыльнокаторжные в два десятка человек пилили деревья, валили, топорами обрубали ветви и сучья. Валили сосны, лиственницу, попадал и кедр. Сортировали и распиливали на длинномеры по шесть саженей, какие на три. Порубочные остатки сжигали в больших кострах, временами подходили к огню, грели озябшие руки, ноги и снова принимались за валку. Лошадям отдыха не было. Впряжённые в волокуши, они таскали брёвна к берегу Лены, там их сортировали по длинам, складировали в штабеля, вершинник отдельно, как неделовой, в основном на дрова. Пар валил из лошадиных ноздрей, морозец донимал, но и отступал от разгорячённых животных, он оседал на их шерстяном, а равно на волосяном покрове.

Шарканье пил и стуки топоров разносились по всей деляне, временами слышались окрики конвоиров, не дававшие расслабляться каторжанам. Служивые попеременно обходили работников. Менялись, когда мороз проникал под полушубки, грелись у костров, другие продолжали наблюдать за трудом людей.

В течение нескольких дней произошел ряд происшествий, имевших печальные последствия. Начало положил побег двух каторжан. На поиск были отправлены четверо казаков. Верхом на лошадях они быстро настигли нарушителей установленного порядка. Где им было скрыть следы, оставляемые ими в безмолвном урмане, на никем не тронутых снежных покрывалах? Если б мела метель, то да, замело бы – и ищи-свищи беглецов. Но и неизвестно, где они нашли бы свою погибель от голода и холода вдали от поселений.

Беглецы при виде казаков ожидали выстрелы в спину, но они не последовали. Привязав верёвками обоих к сёдлам, их заставили на привязи мерить ногами обратную дорогу. Доплелись еле живые, им дали ночь отлежаться, а на следующий день прошлись шомполами по спинам, не обошлось и другим наказанием – били кулаками сколь хотелось, на ноги надели оковы и отправили на лесосеку. Через неделю обоих не стало – простуженные, намедни избитые и от натуженного труда скончались.

– Всем урок! – грозил урядник пред ссыльными. – Повезло беглецам, неделю прожили, а то б пристрелили в первый день, как собак бешеных.

«Где ж повезло им, на их месте лучше сразу пуля, чем в муках маяться», – подумал Никита.

– Несчастные, покинули мужики землю безвременно, – сокрушался Захар Кречетов.

– Покинули, – соглашался Никита. – А знали, добром не кончится, невмоготу и сроки большие подтолкнули, на авось кинулись, а выходит, навстречу смерти пошли. Чего было лета не дождаться, а тут зима, на снегах следов оставили, э-эх, не додумали мужики, вот и… – рассудил Никита.

Работали в эти дни Огородников с Кречетовым в паре, с ними ещё трое осуждённых. Никита призвал Захара придерживаться ближе к нему, и тому стала причина. Каторжанин по фамилии Хрипач, по натуре наглый и бесцеремонный, в бараке привыкший верховодить над всеми, и всякий побаивался его. В один из дней забрал хлебную пайку у соседа по нарам. Кречетов возмутился, голосом осадил Хрипача, а тот кинулся на него с кулаками. Вряд ли Захар сдержал бы вскипевшего самозванца-старосту, хотя и силён был. Но тут подскочил Никита, сбил с ног Хрипача, он свалился и выронил хлеб. Никита тогда его упрекнул:

– Что ж ты, хуже волка? Зверь, и тот своих собратьев в стае не трогает! Подними хлеб и верни человеку.

Сторонился после этого Хрипач Никиту, уважая его силу, но и затаил злобу на него и Захара.

Но так случилось, через два дня Хрипач погиб – убило свалившимся на него стволом дерева, задавило, стонал недолго и затих.

– Вот уж и впрямь Бог шельму метит, – без злобы подметил Кречетов.

Часто ночами Никита думал о Ксении, её отце и стариках, вспоминал своих родителей, с которыми не виделся на протяжении нескольких лет. Всё недосуг, отдавался работе, ширились горные работы, вовлекая всё новые золотоносные участки вверх и вниз по течению Бодайбо и её притокам, расширялась постройками и Бодайбинская резиденция.

Всё бы ладно и нашёл бы время побывать в Нюе, увидеться с отцом и матерью, показался бы с молодой женой Ксюшей. И мечтал об этом, в эту же зиму поехать после свадьбы. Но ни свадьбы, ни поездки не состоялось, оборвалось всё разом и взялось пеленой. Похоже на страшный сон, ставший реальностью и с глубокой раной на душе.

Не покидали Никиту мысли и о подлых Мыльникове и Шамонове, так резко изменивших его жизнь, надломавших судьбу до боли в груди. «Как же изобличить тварей, как переставить случившееся с головы на ноги? Что смогу сделать?..» – мучил себя Никита и не находил ответа.

«Каторжные годы – это надолго, с ними утечёт много воды, и не знаешь, насколько подорвётся здоровье и выживешь ли? А мерзавцы, не исключено, покинут промыслы и станут жить припеваючи неизвестно где. Значит, Шамонов крал золото, а я и не приметил, и продолжает красть и, разумеется, знает Мыльников, иначе бы не привлёк его к своему злому умыслу. Оба в одной связке, каковы ж подлецы! Нет, надо выкарабкиваться из этой ямины, надо! Но как? Бежать, так участь всякая вылезет. Погоня не уймётся, пока не догонят и не убьют, а того хуже схватят, вернут и отправят в кандалах к чёрту на кулички… Прав был Аврамов, мол, присмотрись к Шамонову, да и Герасимов настораживал, а я как-то не придал особого значения, не проникся сказанным…»

Размышления о побеге всё более Никиту стали донимать по весне. Она пришла ранняя, лёд на Лене ломало с треском, громоздился, вода напирала и всей мощью шумно крошила зимний панцирь на большие и малые куски. Сплошное поле колыхающегося льда плыло по руслу, вызывая восхищение.

«Вот бы на одну из льдин – и уплыть вниз до Витима, там с какой баржой, а лучше и безопаснее – пешком от чуждого глаза добраться до резиденции. Нашёл бы укрытие, осмотрелся и нашёл бы управу на Мыльникова и Шамонова, схватил бы за горло, припёр к стене…» – размечтался Никита.

Дума о льдине натолкнула Никиту на идею, от которой встрепенулась душа, вызвала восторг. А в конце мая, с началом спуска на воду заготовленного леса к обвязке в плоты для сплава, и вовсе загорелся намерением. Оно обрастало смыслом, могущим помочь освободить себя от постылого режима, сохранив жизнь, а там будь, что будет. Не сидеть же сложа руки, прозябая и терзая себя каждодневно.

Сплавиться с лесом – нужна чья-либо помощь, и надёжнее Кречетова не сыскать. И решил Никита посвятить Захара в свою сокровенную тайну. Захар задумался, проникся опасной целью Никиты, желанием совершить возмездие. Не отговаривал, но предупреждал, насколько чревато может для него всё закончиться.

– Ты, Захар, главное, подсоби мне положить начало, а там гляну, куда выведет.

– Выждать потребно до июля, сейчас вода дюже холодная, остудишься и здоровье подорвёшь.

– Тянуть до июля невмоготу, в июне бежать собираюсь, вода более-менее. Я крепкий, не должно здоровье подвести.

– Смотри, как бы не жалел опосля.

– Спешить мне надобно, прямо зудит нутро разобраться с Шамоновым и урядником. Пускай снова арест наложат, кандалы наденут, но разберусь прежде.

– Сиганул бы тоже, с тобой не страшно. С тобой, Никита, и умереть не боюсь.

– Рано собрался умирать, веру потеряешь – считай, пропал, а нам жить надо!

– Надо… – вздохнул Захар, вспомнив семью.

– Плоты вязать начнём, так поглядывать на конвоиров, отвлекутся, тут и отодвинем в реку две, а то и три лесины, поднырну под них, уцеплюсь снизу за обвязку, а ты багром придашь им ходу, пуще оттолкнёшь к течению.

– Лучше четыре бревна, надёжней. Промеж ними послабление дадим, чуток раздвинем, чтоб нос мог высунуть, не рыба, чай, а дышать долго придётся.

– Согласен, четыре ловчее. Но обвязать надёжно, не дай бог, брёвна разойдутся, тогда… Ай, не буду о худом. Плыть придётся до поворота реки, а то и дальше.

– Не околеешь? – засомневался Захар.

– Малость и подмёрзнет тело, а выплыву, там до берега – и в лес, пробегусь, согреюсь, погони не должно быть, если всё складно выйдет. Уйду в глубину тайги, огонь разведу, обсушусь.

– Спички замочишь, чем костру искру дашь?

– Пару жестяных коробков со спичками подготовил, обмазал живицей, в кожу натуго завернул и поверх смолой заклеил.

– Тут как-то на деляне нож обронил конвоир, искал он его, не найдя, плюнул, а я краем глаза приметил и спрятал. Покажу, где, забери, всё же для руки оружие.

– Вещь нужная. В этом тебе, Захар, премного благодарен, как нельзя вовремя! С ножом-то сподручнее тайгу осилить, – обрадовался Никита. – Всё складывается как надо, лишь бы стража не ударилась в сомнения, утоп ли я.

– Приходилось мне лес сплавлять сезона два. Редки, но бывали случаи с гибелью плотогонов, скользнёт кто меж брёвен и барахтается, лесины-то не раздвинешь, трудно выбраться, а ежели головой ударится и воды хлебнёт, так и вовсе ко дну уходит. И тебя сюда подпишем. Так что конвоиры не шибко разбираться возьмутся, утоп да утоп, спишут, им нашенский живот, что гусеницу с лица земли стереть, задавят и тут же забудут.

– Если б твои слова, Захар, Господь услышал, оно спокойней мне было б.