Пароход тянул, можно сказать, пустую баржу, если не считать нескольких тяжелобольных ссыльных каторжан и новых осуждённых за тяжкие провинности на промыслах. Это были последние рейсы навигации, суда шли на отстой в село Витим, что прижилось на левом берегу Лены супротив устья реки Витим. Капитану же одного парохода было дано указание дойти до Киренска, а если позволит погода, достичь Жигалово. Там перезимовать, а по весне, после ледохода, доставить груз до Бодайбинской резиденции, кой скопится к тому времени на складах Жигалово.

Притоки сбрасывали шугу в Витим и Лену, а со дня на день они и сами посереют, станут гуще и с первыми сильными холодами поплывёт серая кашица. Начнутся во второй половине октября морозы, и замедлит река ход, а потом застопорится и возьмётся льдом к первым числам ноября, а то и на неделю раньше намертво до весны, до ледохода.

Никита Огородников находился среди каторжан, часть были представлены его взору.

Они разные по возрасту, по комплекции и росту. Одни худые, долговязые, другие вроде справные, в теле, но болезненные, зачастую подкашливают. Несколько было и низкорослых, коренастых. Схожая у всех была лишь одёжка – серая, местами штопанная, у кого с оторванными клочьями. Лица унылые, а с чего радоваться, обречённые, у каждого своя история, свой грех и порок, а есть ли раскаяние и о чём думают, по внешнему виду на распознать, не определить, всё это в их головах сидит накрепко и давит.

Никита перевёл взгляд с осуждённых на берега реки. Берёзы и осины полностью освободились от листвы, на вершинах гольцов снежные шапки, в лощинах и северных склонах тоже лежат белые покрывала, они уже не растают.

Окружающая тайга уже не радовала, как несколько дней назад и в предыдущие годы.

«Как же могло так произойти и с такой внезапностью, что опомниться не дали – под половой доской в сенцах нашли золото? Как понимать?.. А чего понимать, не мной положено, значит, кто со злым умыслом. Но кто? Врагов вроде не нажил, а может, они есть, но скрытные завистники? Кто ж они?.. С какой быстротой вскрыли половицу ту, под которой и хоронился свёрток с самородками, будто знали заранее, где спрятан. Знали где. Ну, конечно, знали! А кто мог знать?.. Те, кто и подложил, боле некому, или исполнили по чьей-то указке. Скорее урядник, тот суетился, как ужаленный и злорадствовал. Но опять-таки зачем ему это надобно? А если нужно Мыльникову, так от кого ему стало известно? От того, кто и подложил, чего тут гадать. А кто, кто этот бес?.. Почему Шамонов в своих показаниях оклеветал меня в способности хищения золота, солгал, вроде как усматривал меня в этом? Каков оговор, клеветник, лжец! Не ожидал… А может, кому-то так понадобилось, нужда острая подталкивала и запугал Шамонова, а тот и излагал напраслину? Его-то ничем не обидел, слово плохое не бросал. Тогда урядника желчь точит, но какая? Он с Шамоновым в приятельских отношениях, а потому мог попросить бывшего сослуживца. Неужели Мыльникову пристало поступить так со мною?.. Постой, постой, а почему бы и нет. Как-то Аврамов обронил, Мыльников восхищался Ксенией, но самое то, Ксения промеж прочим обмолвилась, урядник на неё глаз положил, были минуты, проходу не давал, пыл свой выказал в жёны её взять. Но так знаю сам, холостых парней и мужиков много поглядывало желавших дружбу завести, но Ксения о них и не говорила, мало ли кто чего хочет, отвергала она их. А про урядника, так строго настрого наказывала держать при себе, никому ни слова во имя счастья нашего. Так вот кто помехой стал между нами – Мыльников. Мыльников! Избавиться от меня, а Ксению приголубить. Нашёл же подлец способ, и какой! Чёрт с рогами! Да чтоб тебя!.. – кричал внутренний голос Никиты, и кровь ударяла по вискам. – Каюсь, не придал я внимания тогда сказанному Ксюшей. Теперь-то уверен, Мыльников угрожал ей, а посему и боялась, и просила виду не давать. Вот дурень, как не мог домыслить… Иначе бы я отгородил замыслы урядника, поженились бы с Ксенией до осени, на том и закончилось бы его ухаживание. Ох и гад!.. – Душа бунтовала от обрушившейся беды и изнывала о Ксении: – Ксюша, милая моя, не виноват, не крал, а виноватым оказался, знала б ты, как мне тяжко от неправедного осуждения пред людьми, до боли в груди точит. А больше страдаю от разлуки с тобой. Сколь продлится, когда увидимся, один Господь знает, а может, и он не ведает. Одна радость – поверила мне, не приняла гадкие оговоры и суд неправедный, надежду вселила в меня, дождёшься, сколько ни пришлось бы мне мыкаться. Знаю, Мыльников гоголем ходит, домогаться до тебя вздумает, и чую неотступно, и знаю, не любим он тобой, избегать вынуждена будешь, уж стерпи и береги себя, держись подальше от этого ирода. А я вернусь, Ксюша, выстою и вернусь! И заживём с тобой, заживём наперекор врагам нашим, заживём! А с врагами разберусь, уж непременно разберусь, куда денутся. Ух, ужо! Дай бог только не споткнуться где, руки ноги сохранить, и разберусь. Руками придушу иродов, грех на душу возьму, а придушу…»

Хотелось тяжёлые думы отбросить. «Господи, где ты, неужель сверху не видишь, какую чудовищную подлость устроили супротив меня ироды? Своей кривдой заслонили правду. Что же не караешь злобных грешников, почему не отвёл подлог? Выходит, кривда сильнее правды, коль явное развернули в другую сторону? Где ж у них честь и совесть? Да что там, не было у них и нет ни чести, ни совести, показали свою скрытую дьявольскую сущность…»

Никита не был в ведении, где обретёт новое пристанище в новом, отвратном, качестве. Известно лишь, доставят в Киренск, если будет какая оказия, то на повозке под охраной отправят до Иркутска, а там ждут его застенки Александровской пересылочной тюрьмы. Куда далее определят, так и вовсе потёмки. Скорее в оковах по этапу на Нерчинские рудники. И сердце сжималось от бессилия помочь себе, от отдаления с обжитых мест и любимой Ксении.

Дым парохода лениво покидал трубу. Если же появлялся ветерок, дым рвало на куски, и он стелился над поверхностью реки, медленно полз, словно крадучись, затем исчезал. Зябко от непогоды и речной прохлады, каторжане кутались в свою изношенную одежду, молчали, погрузившись в свои невесёлые размышления. В трюме не донимал осенний хиус, но там стоял стойкий смрад от испражнений, и в основном тяжелобольных. В конце пути заключённых заставят убрать дерьмо, однако ночлег всё одно вынуждены были проводить здесь с закрытыми люками, под неусыпным присмотром конвоиров.

Течение реки и сама скорость парохода позволили до ночи дойти до Витимской слободы – центр Витимской волости Иркутской губернии, наряду с местными жителями здесь были и ссыльные. Заночевали, а на заре перед отплытием привели двоих заключённых и сдали под дальнейшее сопровождение.

Одного из них Никита узнал сразу – Захар Кречетов, рабочий с его шахты. Он две недели назад, получив расчёт, выехал с прииска, должен был добираться на родину. Как же он оказался преступником? По характеру не буйный, рассудительный, а тут… Не с золотом ли связан? Вряд ли, не того склада Захар.

Кречетов тоже узнал Огородникова, сидевшего с удручённым лицом среди каторжан, и опешил: «Быть не может!..»

– Никита Данилович, вы?

– Выходит, я…

– А вы как? Что приключилось? Может ли такое быть?.. – сыпал вопросы Кречетов.

– Оказывается, может.

– Что ж за беда, почему в арестантах?

– Долго рассказывать, Захар. Сам не знаю толком в подробностях, одни догадки строю.

– И всё-таки, Никита Данилович, не могу поверить, вы – и осуждённый. Сказал бы кто, в морду плюнул.

– Ты, Захар, прекрати меня по имени-отчеству называть, на шахте ходил в малом чине, смотрителем службу нёс, а тут каторжанин.

– Как прикажешь, воля твоя.

Огородников вкратце рассказал Кречетову о произошедших событиях последних нескольких дней. Собеседник мотал головой, сочувствовал и клял урядника с Шамоновым самыми перцовыми словами, которые только знал. Закончив исповедь, Никита глянул на бывшего шахтёра:

– Теперь знаешь мою историю. А ты, Захар, чего вытворил, почто до тюрьмы дошёл?

– Ох, – вздохнул Кречетов, – вспоминать тошно, а языком скулить и вовсе, – помотал головой. – Всё как не со мной было…

Минуту молчал, как собирался с мыслями, и начал выговариваться:

– Домой же ехал, к семье, в Витиме на пароход опоздал, и самую малость-то, всего на четверть часа. На пристань прибёг, он уж вдалеке пыхтит и дымом дышит. Махнул с досады рукой и на постоялый двор подался, с ночёвкой определяться и ждать другой пароход. Скукота взяла меня, и захотелось время скоротать, чуток спиртного выпить. Село немалое, дворов, наверное, сотни полторы, не считал, но веришь, аж три, а то и шесть винных складов и несколько десятков кабаков! Гуляй-разгуляй – было бы на что. И кабаки не пустеют, тянутся люди туда выпить и местные и проезжие, кто радость отметить, кто горе залить, а кто и по глупости деньги спускает. Во как! Потом уж узнал, процветают на селе пьянство, разврат и разбой. В одном питейном заведении по незнанию и решил шкалик выпить, поесть вдоволь, на людей посмотреть. Деньги-то имеются, расчёт полный выдали, карманы жжёт, так за пазухой спрятал, мало ли. Подсели ко мне двое, знать их не знаю, но вежливые, спасу нет. Познакомились, а один и говорит мне: вижу, с приисков прибыл, сам спину гнул там, познал, почём труд тамошний, заработал деньги, съехал сюда, обустроился, теперь живу и в масле купаюсь. Спросил: а как сейчас на промыслах народ получает? Я простачок после выпитого шкалика – и давай бахвалиться: золото прёт, пудами намывают, начальство не обижает, деньги хорошие платят. Переглянулись они, заказали водку и закуску разную, пей и ешь, Захар, угощаем. Сами выпивают, едят и мне наливать не забывают. Здорово, думаю, сытым из кабака выйду, ни гроша не заплатив. Предложили: оставайся, поможем на ноги встать, если холостяк, так бабу найдём. Надо же какие люди добрые, чужой им я, а заботу проявляют, чудно как-то. Нет, говорю, семья ждёт. Чувствую, выпивши, и думаю, довольно, пора голову до подушки нести. Поблагодарил за выпивку и снедь, а они – постой, говорят, проводим тебя, а то впотьмах завалишься где и до постоялого двора не дойдёшь. Вот же какие добросердечные, подумал тогда, будь они трижды прокляты. Идём, значит, улицы тёмные, редкий прохожий мелькнёт, в основном собаки то там, то сям брешут. Вышли на безлюдье, к забору прижали и с угрозой: деньги доставай, а не то кишки попортим. Один из них вынул нож и лезвием сверкает, с меня весь хмель разом сняло. А ну, вскипел я, убери нож, а не то одним кулаком зашибу! А он и вправду замахнулся, так изловчился я и перехватил его руку, да заломил что было мочи, так нож он свой и выронил. Но тут дружок евоный нож показал и тоже к замаху готов на меня, а покойником кто ж хочет стать, так вмомент нож с земли поднял и опередил его – пырнул по рукоятку. Первый-то подскочил и ногой пнул меня в пах, да сильно, скорчился и завалился я, ещё пару раз пнул лежачего. Короче, дошло до полицейского надзора, и на меня эта тварь всё перевернула, якобы я напал на них с ножом, чтобы завладеть деньгами, и свидетеля представил. А сам-то меня всего наизнанку вывернул и заработок забрал, пока от боли я корчился. Власти не шибко-то вникали, приписали мне разбойное нападение с убийством и наложили срок… Такое вот, Никита, горе свалилось на меня, ни жена, ни дети не в ведении. А и лучше, пускай думают, что на приисках остался, не то с ума сойдут. Обидно, что без помощи моя Пелагея оказалась, так прямо душу мне режет… – Кречетов до боли в пальцах сжал кулаки.

– Угораздило тебя. Нельзя, Захар, таким доверчивым быть и послаблению предаваться.

– Нельзя… – тяжело вздохнул Кречетов. – Да вот русская душа нараспашку подвела! – в сердцах ударил себя в грудь.

– Второй осуждённый, тот чего?

– Звать Сидором, фамилии не знаю, с прииска Базанова, с золотом взяли. Украсть сумел, а сохранить ума не хватило – дурень. Напившись, бродил по селу и предлагал золото поменять на деньги, так скрутили в тот же час. Ну, не дурень?

На второй день пути от села Витим число каторжан сократилось на двоих – умерли в стонах, так и не дождавшись помощи. А где эта помощь, когда путь дальний и на его протяжении, мало где встретишь какое село. А если и было бы, приставать к берегу не стали бы, а причалили – вряд ли найдутся знахари, способные вылечить немощных. Да и капитану не до остановок, спешил провести судно до шуги. И без этого теряли время – с наступлением сумерек приставали к берегу, дожидаясь рассвета. Сам знаешь, осенью световой день короткий.

Ссыльные вынесли тела на палубу и по указке конвоиров сбросили в воду. Никита отказался принимать в этом участие, не по-христиански так, земле бы предать. За отказ услышал в свой адрес обидную, колкую ругань от служивых, руководивших столь отвратительной похоронной процессией, вспылил, но пришлось стерпеть – не то место, чтобы воспротивиться, постоять за себя. Наслышан ранее, бывали случаи, стражники стреляли в непокорных, списывая на попытку к бегству. А Никита жаждал жить, жить во что бы то ни стало, одолеть обрушившиеся невзгоды и вернуться домой.

Наконец пароход достиг Киренска. Ссыльные направились по трапу на берег, помогали больным преодолеть сходни, шли вяло, подгоняемые бранью конвоиров. Больных определили в лагерный лазарет, остальных кого в барак, кого в карцер, в кой и попал Никита. Серое, видавшее виды строение, с бревенчатыми стенами и низким перекрытием, тесное. В отсеке, куда поместили Никиту, сидели на нарах трое заключённых средних лет, худые и обросшие, с лицами, обречёнными на муки, в глазах безразличие, безучастие к чему бы то ни было, даже не удостоили испытующими взглядами нового узника. Так, скользнули очами по новичку и погрузились в угрюмость.

Никита осмотрелся, определился с лежаком, прилёг, подложил ушанку под голову и уставился в потолок, говорить с сокамерниками не хотелось. За время изнурительного подневольного пути и гнетущих дум устал, и тело просило покоя. Физическая утомлённость взяла своё, веки сами закрылись, и уснул. Сон был сумбурный, снилась всякая всячина, таинственные видения менялись на зловещие картинки, какие-то демоны пытались догнать, спасался бегством, а ноги делались, словно чугунные, запинался, падал, вставал, просыпался, вздыхая, и снова засыпал.