Зима окутала Бодайбинскую резиденцию основательно – снега, морозы, туманы. Из печных труб добротных домов, изб и домишек поднимался дым, в основном по утрам, и вечерами жители не позволяли выстудиться жилью. Топлива хватало, в каждом дворе, усадьбе запасы основательные – чурки и поленницы колотых дров. Топились печи и в казённых постройках – правлении Компании, полицейской канцелярии, казармах, в торговых лавках и иных купеческих заведениях. Внешне жизнь вроде как замерла, теплилась, но это на первый взгляд.

Большинство жителей на улице без нужды не показывались, обременяли себя занятием дома – починить одежду, обувку, инвентарь какой; иногда во дворе – очистить от снега крыльцо, дорожки, распилить один или два длинномера на чурки, расколоть в поленья, восполнить похудевшую поленницу. В дни спада морозов находись, и кому припала нужда поставить сруб хозяйственной постройки или баню для себя или на заказ.

Что касается охотников, так часть покидали резиденцию на два, а то и на три месяца и занимались промыслом в тайге, в отдалённых распадках, проживая в охотничьих зимовьях – махоньких лесных избушках, построенных из не особо толстых брёвен. Кто облюбовал ближайшие урочища и не строили зимовья, добывали пушнину время от времени. Уходят с ранним рассветом в свои угодья, и на целый день. Обойдут путики, проверят силки, снимут трофеи, снова насторожат ловушки и возвращаются поздним вечером домой. И так через каждые три-четыре дня, а то и через неделю.

Соболь, белка, лиса, горностай – та пушнина, чем богата тайга. Зайцев тоже ловили, а как без них, полно сигают промеж деревьев и кустарников, тропы натаптывают, от мороза убегают, согреваются. Поймал косого – и тоже некая радость: мясная добавка к столу; мех не особо ценный, но шкурки на шапки и рукавицы даже очень как годны.

Прошло Рождество Христово, минули крещенские морозы, наступил февраль. Он такой же морозный и стал ветряный, тянуло больше с запада, с низовья Витима. И если так, то дым печных туб клонился к восходу, стелился, и уносило его прочь, дымовая шапка над резиденцией исчезала, солнце ярче светило, поливая округу добрым светом, и вселялась бодрость в души, радовала очи, наступало предвестие – пройдёт месяц-полтора, и солнце озарит землю по-весеннему, согреет теплом.

Мыльников с октября по февраль не раз видел Ксению и два раза пытался с ней заговорить, однако разговора не получалось, спешила, ссылалась на неважное самочувствие и настроение. Но Мыльникова её отчуждение не останавливало, не сразу, пройдёт срок и угомонится, остудит свою любовь к Огородникову, тогда обмякнет нрав.

И всё же в первых числах марта Мыльников в очередной раз, в воскресный день, увидев Ксению, она шла из церкви, остановил её со словами:

– Ксения, постой, поговорить бы надо.

– Об чём, Степан Тарасович?

– Присматриваюсь к тебе, всё маешься, терзаешь себя, нельзя так. Знаю, о женихе печалишься, а ему сейчас, поверь, ни до кого, равно и не до тебя, каторга, она всякого сломает, а он на годы определён и не знает, суждено ли живым остаться. Время идёт, о себе подумай, красота спадёт, завянет, кому нужна будешь?

– Зачем, Степан Тарасович, так выражаетесь, и так на сердце боль лежит, а Никита вернётся во здравии, а красота меня не волнует, лишь бы воротился.

– Это, Ксения, не ты говоришь, жалость к Огородникову сдерживает, не отпускает. Помнишь, сорвался я прежде со своими чувствами пред тобой, так оное состояние до сей поры во мне и пуще прежнего душу колышет. Не могу смотреть со стороны на твои мучения, оставь пустое, спустись на землю, выходи за меня, обвенчаемся пред Богом и по совести. Жить будешь беспечально, не обижу, слова поперёк не скажу, одену с иголочки, а изводить себя, молодость понапрасну сжигать не пристало.

– Помолвлена я с Никитой, он мой суженый.

– Заладила: помолвлена, помолвлена, так и я могу к Семёну Савельевичу прийти и руки твоей попросить…

– О чём вы, Степан Тарасович? – перебила с нахлынувшим волнением Ксения. – И неможно так, негоже! Согласия в том не дам, и отец разгневается. Ни к месту такое затевать, и не вздумайте.

– Ну, к родителю я подход найду, дело за тобой. Подумай, не тороплю, но и не затягивай, упустишь меня – второе такое счастье не сыщешь. На промыслах работяги в основном семейные, другие концы с концами связать не могут и пьянь-голытьба меж ними. А у меня через год-два повышение ожидается, либо исправником назначение получу, либо в губернскую управу на службу определят. Так что крепко задумайся, Ксюша. – Мыльников пылко говорил слова, особое ударение сделал на ласкательное имя, со смыслом.

– Степан Тарасович, не пристало бы наседать, трудно понять вам меня.

– Всё по имени-отчеству, не к месту потребляешь, не в официальном положении расположены, с душой к тебе, а ты упрямишься, не горячись и подумай, спешка – плохой помощник.

– Что ж вы рвение проявили и Никиту осудили? – Ксения, сдержав слезу, упрекнула Мыльникова.

– Ксюша, мною рвение не проявлено, напрасно укоряешь, служебный долг исполнял, не более. И обстоятельства тому обязывали. Известно стало о хищении Огородниковым золота, а скрыть факт сей при свидетелях, в защиту стать, так сам бы в немилость попал, а то и хуже. Легче было бы, если вора однозначно на каторгу отправили, а защитника от службы отстранили? Ну, не исправить положение. Исправник Ракитников Никиту осудил, супротив закона не пойдёшь, наслышана поди, сколь строго на промыслах с теми, которых с золотом приметили.

– Нас сие не касается, уж увольте меня, Степан Тарасович, спешу, – промолвила Ксения и оставила собеседника наедине с собой.

Выждав месяц в наступившие апрельские дни, когда по резиденции в полной мере гуляла весна, а на сопках продолжали лежать снега, Мыльников посетил мастерскую Компании. Рабочие, занятые каждый своим делом, обратили внимание на урядника: «С чего это вдруг пожаловал?»

Унтер-офицер окинул взглядом трудившийся люд, осмотрелся. Запах свежей стружки и пары масляных красок витали в просторном помещении. У одной из стен ровным штабелем сложены сухие плахи и доски, приготовленные к распиловке для столярных работ – резки по нужным размерам и обработке. Подошёл к Подкорытову.

– Помогай вам бог, Семён Савельевич.

– Помогает, не жалуюсь.

– Заглянул к вам.

– Не крал, не убивал, никого не обидел, чем же привлёк внимание, ваше благородие?

– Упаси вас от напасти, а случись, так заступлюсь, будьте уверены. Поговорить бы надо, но не здесь. – Мыльников кивком дал знать уединиться за стенами мастерской.

«Глянь на него, заступник нашёлся», – про себя ухмыльнулся Подкорытов, а вслух выразился:

– Пойдёмте, властям отказать прав не имею, перекурю заодно. – Положил инструмент на верстак и направился к выходу. Четверо же рабочих вопросительно глядели вслед Семёну и уряднику.

Оказавшись на улице, Подкорытов закурил, вопросительно посмотрел на урядника, и Мыльников начал непростой разговор:

– Намедни, Семён Савельевич, виделся с вашей дочерью Ксенией. О том о сём беседу вели, до сей поры томится она по Огородникову, так успокаивал её как мог.

– А вам-то какая печать до этого?

– Неравнодушен я к Ксении, оттого и пекусь, уберечь пытаюсь, тоска-то – она зараза вредная, человека до болезни довести способна.

– Неравнодушны, так спасибо на том, сочувствуете, значит.

– Глубоко не равнодушен. Понравилась мне Ксения с тех пор, как впервые на службу прибыл, запала в душу, полюбил, право, не обессудьте, а вот до этого времени молчал, прознав, что у неё избранник имеется, оказавшийся преступником.

Подкорытов вскинул брови: «Чего говорит урядник?! Вот как, аж уши режет», – а вслух произнёс:

– И что из этого?

– Вокруг да около ходить не в моих правилах. Не знаю, как воспримите, замуж её взять желаю, заботой окружить.

– Хм, незадача, Никиту Огородникова Ксения ждёт, а срок каторги, знамо, велик, она и печалится. Немалая уже, взрослая, и ей решать, к какому пристать берегу. Не отступит, не изменит выбора, да и Никита нам по нраву, а вроде похитил золото, так не верим мы. Не из таковых он. Не иначе происки чей-либо злобы или зависти, Господь-то всё примечает, каждого грешника на своём незримом для всех поводке держит и выведет шельму наружу, сдёрнет маску, покарает, не уйдёт от возмездия.

Последние слова Подкорытова с неприятностью принял на слух Мыльников, отдалось в животе холодом, но продолжал гнуть своё:

– Семён Савельевич, срок-то немалый у каторжанина, немощный вернётся, а того хуже, пропадёт.

– Твари всякие пропадают, а человек не падаль, – с нервозностью ответил Семён.

– К тому выражаюсь, ведаю, сколь сгинуло на рудниках, и сами осведомлены, на здешних золотых промыслах подневольные помирают. А кто в бега, так настигнут и расстреливают.

– Знамо, но и слыхал, не всех вылавливают.

– То ж единицы и всё одно в неизвестность канули, а если и живы, так прозябают в скрытности, прячутся, словно крысы в норах, боясь на люди показаться, – возразил Мыльников, ему не нравилось, в какое русло перешла беседа, не в волнующую его тему, и перевёл разговор: – Не о том речь ведём с вами, Семён Савельевич, не о том, о жизни насущной говорить потребно, речь-то поднимаю посодействовать пониманию моих стремлений относительно Ксении. По доброте, по совести в жёны взять, царской роскоши не обещаю, не те возможности, а нужды ни в чём не будет испытывать, как понимаете, на государственной службе и на хорошей характеристике значусь, перспектива не заставит ждать.

– Степан Тарасович, вы из меня тянете непосильное, супротив дочери пойти не могу, клясть себя придётся, и родители мои шибко упрекнут, если поддержку вам окажу.

Подкорытов, докурив самокрутку, бросил окурок наземь и дал понять о прекращении разговора последним своим словом:

– Так что извиняйте, Степан Тарасович, не помощник я вам в таком положении… Пошёл я, работа ждёт, начальство спросит.

Мыльников шёл от мастерской обозлённым, задето его самолюбие. Где это видано! «Как же так, простолюдина – и вздумал мне перечить, мне – уряднику, помощнику исправника, обладающему властью посредством полицейской канцелярии в резиденции и на всех промыслах. За честь бы принять – породниться, а тут смотри-ка! Ух, эта строптивость мужицкая. Думает, отступлюсь, как бы не так, силою возьму, а понесёт, дитя родится, так куда денетесь? В ноги упадёте, а я покуражусь, выжду и смилуюсь, прикипела всё же Ксения к сердцу, так обвенчаемся, и всё уляжется, уважаемым зятем в доме Подкорытовых стану. Шамонов золотишком снабжает с регулярностью, так при сих возможностях жизнь в малину превращу, и думы у Ксении об Огородникове выветрятся. Чего там, если соперник сильнее оказался, принять надо как есть, ети вашу непокорность. Она боком вам вылезет, а мне в удовольствие…»

Наряду со служебными обязанностями теперь Мыльникова донимали мысли, где и при каких обстоятельствах завладеть девственностью Ксении. «Куда ни крути, как ни думай, провернуть эдакое возможно наедине вдали от жилья, я и Ксения, без какого-либо случайного человека. Помощь этому только тайга. Ягоды, грибы пойдут, так направится собирать, выждать день удачный, и всё сложится. Хоть во всё горло ори, лес скроет отчаяние Ксении. Остынет гнев, растает гордость, и смирится. Куда захочу, поверну, покажу вам, Подкорытовы, чья кровь верховодит!..»