По возвращении на шахту Шамонов всё более обращал внимание на Огородникова. В голове витал вопрос: чем он так досадил Мыльникову? Любопытство раздирало, подогреваемое нежеланием бывшего сослуживца открыться наряду с безупречностью старшего смотрителя. Что могло статься меж ними, что? И всё же однажды не удержался и издалека, в надежде зацепить ниточку таинственности, спросил:

– Никита, а ты разве знаком с урядником Мыльниковым?

– Откуда взял? И отчего вопрос ставишь?

– Он вроде осведомлён о тебе.

– В чём урядник осведомлён, так мне неведомо, и знать не желаю, я весь на виду. А знакомство с ним заводить не собираюсь, нужды нет. Знаю, есть такой чиновник в горной канцелярии, пригляд через конвой за ссыльными ведёт, порядки блюсти на промыслах имя велит, чтоб соблюдались, на этом и всё. Слава богу, я не каторжанин, какое ему до меня дело, у меня своё начальство имеется, пред ними и отчитываюсь.

«Да что же такое? Знать Мыльникова не знает и нет дела до него, а в опалу попал, да какую! Странное меж ними положение получается. Если Огородников Мыльникову дорогу перешёл, так как мог, если по одной дороге не ходили? Какая корысть грызёт Мыльникова, зачем понадобилось до тюрьмы доводить и с торопливостью, мол, край до Рождества? Не оговорил ли Никита Степана больно и крепко за его спиной, а до его ушей кто донёс, вот и вскипел Степан. Так опять-таки разобраться можно в обоюдности, может, кто напраслину навёл, сплетню пустил, слышал звон, да не знает, где он. А потом, чем Никита мог смуту на Мыльникова навести, коль с ним и не знается? Ну и задача, голову сломаешь, а не разгадаешь…» – недоумевал Шамонов.

Ключи, впадающие в Накатами и Бодайбо, стали кидать шугу, похожую на жидкий серый кисель, берега речек утром брались заберегами, но днём оттаивали. Лес посветлел, обнажился из-за сброшенной листвы с деревьев, но и в таком виде выглядел привлекательным. Открытые горные работы пришли к завершению, прекратился добычной сезон. Шахты ещё продолжали работать, но и те недолго, бутары хватал тонкий ледок, его отбивали, соскребали, всё это являлось помехой. Доводку золота на промывочных лотках приходилось вести с подогревом воды, одним словом, процесс усложнился.

Намытый за последние недели драгоценный металл приготовили к вывозу в резиденцию. Пайщики Компании поговаривали со следующего сезона перевести шахтные работы на круглогодичный порядок, мотивируя оправданностью – надобно без простоев и с большей выгодой. Доводку же металла проводить непосредственно в шахте в оборудованной для этого горной выработке или в утеплённом строении на поверхности.

Вернулся Никита в резиденцию в конце сентября, до этого загодя выехали в Иркутск Аврамов и Герасимов с маркшейдерами и геологами, оставив на приисках доверенных лиц до весны. В число таковых определили и Огородникова с Шамоновым, с обязанностями присматривать за состоянием дел, проживая по очерёдности в шахтовом посёлке Успенском. А забот немало: приглядывать за сторожами, охранявшими поверхностные сооружения шахт – воротов с надстройками, подъёмных лебёдок, за целостностью складов с имуществом; вести периодическую откачку скапливающихся подземных грунтовых вод, не довести затопления выработок. Заодно и оградить руки рабочих, занятых на этом процессе, от возможности улучить момент и покопаться в породе забоев в поисках самородков.

Изба Никиту встретила нежилым духом, зябкостью, похожей на таёжное зимовье, в котором давно не появлялись охотники. Однако всё поправимо, стоит растопить печь – и тепло даст уют, согреет стены жилища и хозяина.

– Уж прости меня, Горыня, оставил тебя в такой прохладе, не обижайся, мигом исправлю, благо мы с тобой дров впрок заготовили, – успокаивал Никита домового, так назвал его, забив последний гвоздь в окончание строительства избы. Почему имя такое дал, и сам не знает, на ум пришло, и нарёк Горыней. Вот и жили вдвоём: Никита и Горыня незримый, но по себе добрый, заботливый, не шумел, не гремел по ночам посудой, вроде на печи время проводил, а жарко становилось, в шкаф перебирался, по крайней мере так думалось Никите.

Никита прежде побывал в доме Подкорытовых, все были рады его видеть, а особо Ксения, и этого она не скрывала. Угостившись ужином, Никита направился в свою избу дать ей тепло, навести порядок, поскольку пригласил Савелия Елисеевича, Фёклу Капитоновну и Ксению в гости, показать им свои хоромы, как живёт. Приглашал и Семёна Савельевича, но тот вежливо отказался, сославшись на работу в мастерской: некогда, в другой раз, в ближайший выходной, ожидавшийся через три дня.

Много раз девушка проходила мимо избы Никиты, но ни разу не была внутри. Не успевшие выцвести бревенчатые стены придавали срубу приличный вид. Пригляд вёл дед Савелий. Строение было накрыто добротной двускатной крышей и имело два окна. Одно окно смотрело на восток и встречало первые лучи солнца, второе – на южную сторону. Двор обнесён тыном, умело и плотно, калитка же дощатая, скорее всего, представляла времянку. Приметным виделся карниз над крыльцом, он вырезан искусно, и Ксению прельщало – сделан руками отца. Знал бы в то время Семён Савельевич, что заказчик – это будущий жених его дочери, наверняка бы узоры изготовил куда изящнее.

Никита с утра пораньше вновь протопил печь, вскипятил чаю, сбегал в лавку, купил сладости и выпечку. Гости не заставили себя долго ждать, пришли в добром настроении и оживлённо вели разговор меж собой, а переступив порог, примолкли и поклонились святому углу, поздоровались с хозяином и принялись оглядывать горницу. Дед Савелий подошёл к стене, постучал костяшками пальцев, услышав звук древесины, отметил:

– Хорош лес, из выдержанного материала срублено. – Подошёл к печи, приложил к ней обе ладони. – И печь высокой пробы, знать, мастером сложена. Смотри, Фёкла, как наша избёнка в былом селе, но наша старенькая, а эта свежая, как молодка незамужняя. – Глянул на Никиту и с лукавостью проговорил: – Скучно, поди, одному в ней жить?

– Скучать некогда, Савелий Елисеевич, в делах везде и всюду, а потом, почему один, вдвоём живём.

– Кто ж второй, с кем? – вскинул брови дед.

– С Горыней.

– Имя-то странно каково, где ж сейчас ён? – Дед Савелий удивлялся, удивлялись и Фёкла с Ксенией, ждали ответа.

– Здесь, в избе, где ж ему быть.

Все трое с недоумением огляделись, а дед и за печь глянул.

Никита рассмеялся:

– Домового так зовут, на печи лежит или в шкафу устроился, может, на топчан прилёг. Предоставить его вам не имею возможности, стеснительный мой Горыня, вот и не показывается.

Бабка Фёкла с Ксенией заулыбались, а дед Савелий рассмеялся до слезы:

– Ай да потешник, надо же так гостей разыграть, а я, старый, глазами углы щупаю, за печь заглядываю, где этот самый Горыня.

– Пошутковали – и ладно, давайте к столу, чаю испить. Пряники, правда, не домашние, испечь-то некому. – Никита мельком глянул на Ксению, а та, поймав взгляд, разрумянилась, и это приметил дед Савелий незаметной улыбкой в усы и бороду. – Так, в лавке прикупил, свежие коврижки и, должно быть, рассыпчатые.

Не успели за столом толком обмолвиться, снаружи послышались шаги, отсчитывавшие ступеньки крыльца.

– Неуж у Семёна перемена какая, и за нами вслед? – предположил дед. – Опять-таки не один, судя по шуму, ещё с ним кто-то.

– Нет, отец тяжёлым шагом не ходит, это не он, – возразила Ксения и оказалась права.

А что же происходило с утра этого же дня в горно-полицейской канцелярии? И следует поспешить рассказать читателю об этом.

Мыльников вчера приметил возвращение Огородникова, а вечером прогулялся мимо его избы и, судя по свету из окон от светильника тот до непозднего часа чем-то занимался. Откладывать посещение избы соперника в поиске уже известного места закладки золота уряднику не терпелось, завтра же он поставит в известность Ракитникова, и тот не промедлит, распорядится произвести обыск.

– Святослав Герасимович, позвольте доложить о ставшем мне известном сокрытии хранения золота старшим смотрителем Огородниковым, вчера вернувшимся с приисков, происшествие прямо-таки вопиющее.

– И на самом деле имеет к нему место? – Исправник снял очки и, положив их на стол, взглянул на своего помощника.

– Самое, что есть прямое.

– Каким же образом стало известно и насколько достоверно?

– Сообщение имею от надёжного осведомителя, кой несёт службу на одной шахте с Огородиковым – смотритель Шамонов.

– Та-ак, – протянул Ракитников, – нежданно, на кого подумать, так не поверить. Насколько известно, в большом доверии у начальства, и на тебе… – Исправник вышел из-за стола, прошёлся по канцелярии. – Известно ли, где хранит сии ценности?

– Доподлинно известно, Святослав Герасимович, в своём домишке, вроде как под полом. Кстати, примечено вчера, Огородников до позднего часа возился в своём жилище и, не исключено, привёз ещё похищенного металла и докладывал в тайник.

– Вполне, вполне, раз замешан… Видал, каков? Не зря говорят: в тихом омуте… – Не закончив пословицу, Ракитников распорядился: – Степан Тарасович, уж будьте любезны, организуйте двоих конвоиров и вчетвером немедля же отправимся до Огородникова, и пускай прихватят потребный для поднятия полов инструмент. «Вот уж, вот уж, да неужели?..» – удивлялся исправник и непроизвольно стукнул торцом карандаша по письменному столу.

– Не осрамимся, если всё не так выглядит? – засомневался Ракитников.

– Никак нет, Степан Тарасович. Доподлинно!

– Что ж, ступайте, но всё же, если промашка выйдет, так будете поклоны совершать, извиняться, оправдываться.

– Не придётся, – заверил урядник.

Мыльников в хорошем расположении духа тут же покинул канцелярию и быстрыми шагами направился до казармы служивых. Ракитников же смотрел в окно на покинувшего двор канцелярии урядника и подумал: «Ели уж смотритель золото крадёт, так рабочие и подавно, да-а-а, надо же, влечение к жёлтому металлу каково! Извечная жажда наживы в людях сидит, и тюрьмы вытравить из них воровскую охотку мало помогают. Чем же погасить страсть мерзопакостную? Нет, не искоренить, пожалуй, в народе низость этакую».

– М-да-а… – тихо с задумчивостью произнёс исправник, продолжая глядеть на удалявшегося урядника. – А помощник у меня – молодец, зоркий, сметливый…

Резкий стук в дверь избы Огородникова – и через порог шагнули один за другим исправник с урядником. Конвоиры остались во дворе у входа, стояли и курили, дожидались дальнейших распоряжений.

– Извините за внезапный визит, но дело не терпит отлагательства, острая надобность заставила посетить вас, Огородников, – первое, что произнёс Ракитников. – Уж извините, присутствующие, прервали чаепитие ваше.

Подкорытовы удивлялись появлению представителей власти, посмотрели на Никиту, но и он был в недоумении. В связи с чем сразу двое – исправник со своим помощником? К чему такая честь?.. А по тону не честь, а нотки некой угрозы.

– Проходите. А по какому поводу, ваша милость, пожаловали? Узнать хотелось бы… – Никита привстал, не находя объяснений появлению Ракитникова и Мыльникова.

– А то и не догадываешься?

– Отколь же мне знать, ваше благородие, и догадок не нахожу…

– Сам покажешь, где тайник с золотом, или обыск учинить вынудишь? – повысил голос Ракитников.

– Тайник с золотом?.. Какой тайник?.. – опешил Никита.

– А вот демонстрировать непонятие незачем, доподлинно известно, хранишь в избе золото, похищенное на шахте.

– О чём речь, ваша милость? Святослав Герасимович, извиняюсь, но ошибка ваша, не крал ничего и не храню ворованного, крест ложу. – Никита перекрестился в подтверждение слов. – Днём с огнём ничего не сыщите.

Подкорытовы сидели, словно заворожённые, неподвижно и молча. Смотрели то на Никиту, то на исправника, так наседавшего с обвинениями на хозяина избы. Мыльников поглядывал на Ксению, изменившуюся в лице, приложила обе ладошки к розовым щекам, подпирая взволновавшиеся очи. «Ишь, всполошилась, за жениха переживает, погоди, дальше ожидай и поглядывай…»

– Не стыдно, Огородников, при таком положении вещей крестным знамением прикрываться, так не поможет. Повторяю, сам покажешь, или полы прикажу вскрыть?

– Никогда не охоч до чужого. Сам, будучи смотрителем на шахте, за порядком слежу. Клевету на меня кто навёл, не крал, и нет у меня никакого золота, в мыслях не держал и не допускаю, не грешен в том, ваша милость… – Никиту трясло от обрушившейся на него несправедливости, оговора. – Прямо огорошили напраслиной.

– Милейший Степан Тарасович, кликните конвоиров, и приступим, пожалуй. – Ракитников махнул рукой.

Мыльников приоткрыл дверь и крикнул:

– Знайденко и Перетолчин, ходите сюда!

Исправник прошёлся по горнице и постукивал тростью по половицам, прислушивался.

– Удивительно, погреба нет.

– Во дворе устроен с отдельным входом, – пояснил Никита.

– Понятно, и туда заглянем. – Ракитников подошёл к печи, постучал по нижним рядам кирпичей, нет ли пустот, приглядывался к кладке, нет ли свежих следов от глиняной замазки.

– Хоть всё переройте, дом переверните, нет у меня золота, с чего такая напасть?.. – в отчаянии говорил Никита, не зная, как далее поступить, какие найти слова отвести чудовищный навет.

– Степан Тарасович, с какого места приступить предлагаете? – спросил Ракитников.

– Пожалуй, с сеней, а потом хату осмотрим, – произнёс исправник.

– Уж приложите, голубчик, старания совместно с конвоирами и в присутствии Огородникова, а я с гостями в светлице подожду.

Мыльников дал знать Знайденко и Перетолчину проследовать в сени, вынужденно за ними направился и Никита.

Урядник, войдя в сенцы, приглядывался к полу у задней стены холодного помещения и вслух изрёк свои наблюдения:

– О, застывшие капли воска на полу и спичка несгоревшая валяется. Никак ты, Огородников, со свечой тут искал чего? – А мысленно упрекнул Шамонова: «Растяпа, торопился, не убрал за собой».

– Ничего тут не искал, свечу не зажигал, а откуда от свечи воск и спичка, не знаю… – Никита с удивлением разглядел ранее им не замеченные восковые капли. «Откуда они взялись?.. Неужели с прошлого приезда, но опять-таки свечой в сенцах вроде как не пользовался…»

– А может, по приезду вечерком и зажигал огонь, чтоб спрятать в тайник золото?

– Шутить неловко изволите. Говорю же, нет в доме золота, не крал никогда. Ищите, коль за этим пожаловали, зря время потратите. Хоть всю избу по брёвнышкам и доскам переберите.

– И поищем. – Мыльников кивнул одному из конвоиров. – Знайденко, а ну, ковырни крайнюю половицу, с неё начнём.

Знайденко вставил в щель меж досками гвоздодёр, налёг, и половица отошла, отложил в сторону и посмотрел внутрь.

– Гляньте, Степан Тарасович, тут свёрток лежит, – доложил служивый и отошёл в сторону, давая возможность подойти уряднику.

Мыльников согнулся, извлёк свёрток, имевший некий вес. Пошарил рукой под соседними половицами и поднялся.

– Что в свёртке, Огородников?

Никита смотрел на свёрток, нахмурившись, не понимал, что за свёрток и как он оказался под полом?

– Молчишь. Давайте-ка войдём в горницу и вместе полюбопытствуем. – Урядник внутренне торжествовал.

Вошли в избу. Ракитников обернулся к вошедшим сыщикам и, глядя на свёрток в руках своего помощника, произнёс:

– Неужели обнаружили?

– Обнаружили, Святослав Герасимович. – Мыльников положил свёрток на стол.

– Так, может, Огородников развяжет, покажет нам, что в нём? – предложил исправник.

Никита подошёл к свёртку, поражаясь найденной Мыльниковым и его подчинёнными находкой, что в нём, кем положен? Сам же при завершении постройки дома закрывал полы, кроме голой земли, ничего не было.

– Смелее, смелее, голубчик, – призывал Ракитников Огородникова.

Никита неуверенными руками развязал узелок, раскрыл края выделанной кожи и тут к неожиданности увидел самородки. «Не может быть! Да что ж такое?! Откуда эти самородки, откуда взялся свёрток?!»

«Молодец, Шамонов, исполнил всё как надо. Подложил надлежаще!» – радовался Мыльников, поглядывая на самородки, что сам намедни откладывал для данного факта.

– Понятия не имею, откуда взялось золото… Быть того не может! И не моё вовсе… – отпрянул Никита и с негодованием отказывался от столь неожиданной находки.

– Огородников, изба тебе принадлежит? – задал вопрос Ракитников.

– Мне, кому ж ещё.

– Кто проживал в отсутствии твоём, поселял кого?

– Никто не проживал, стояла запертой.

– Дом твой, никого в него не допускал, а золото чьё-то? Такого не бывает, – ухмыльнулся Мыльников.

– А ты, Огородников, божился, не хорошо, получается. Пока до тайника добирались, я тут беседовал с твоими родственниками будущими, выяснил, помолвлен с дочкой Подкорытова, так, выходит, на самородки собрался свадьбу богатую сыграть, хоромы с резными дверьми и окнами построить и невесту золотом одарить, – смаковал исправник успех обличения старшего смотрителя. – Нехорошо. Может, ещё где припрятал, так раскрывай, за признание добавлять срок не станем и так сполна в хищении замешан.

– Нет в избе золота и быть не может! А это и знать не знаю, отколь взялось, ума не приложу! – горячо уверял Никита.

– Собирайся, под стражу пойдёшь, пока в карцер, а там судом определим тюремное заключение, усматриваю, не иначе на долгие годы.

– Не мои самородки и не знаю, как они оказались в сенцах, ей-богу, не знаю, – снова божился Никита, но ни исправник, ни урядник на заверения не обращали внимания.

– Наслышан, и много раз, вор разве признает вину свою? Факт есть факт, – негромко, но с твёрдостью в голосе произнёс Ракитников.

Подкорытовы продолжали сидеть в безмолвии, подавленные и ошарашенные.

А Никита от свалившейся напасти взывал:

– Ксения, не верь, умоляю тебя, не верь, и вы, Савелий Елисеевич и Фёкла Герасимова, не верьте и передайте Семёну Савельевичу, не моё золото! Не крал!.. Чей-то злой подлог! А чей, и в толк не могу взять…

Ксения, как опомнилась, с жаром провещала:

– Не терзай душу, я и не верю, всё образуется, не мучь себя, Никитушка…

Увидев в глазах Никиты искренность и отчаяние, Фёкла сидела, подавленная. «Погостили, называется, принёс окаянных… – Повернулась к иконостасу с образами Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы, прошептала: – Господи, спаси и сохрани раба твоего божьего Никиту от напастей…»

– Ты, Никита, не переживай, коль пред Богом не виновен, не грешен, так Господь тебя не оставит в беде, и мы за тебя молиться будем. А пока суть да разбирательство, за домом приглядим, не сумневайся, – говорил дед Савелий в растроганных чувствах. – Только бы всё правильно следствие вывело, на чистую воду, а не в мутном омуте дело крутилось. А то ведь всяко в жизни бывает…