В середине сентября Шамонов напросился доставить добытое золото до резиденции. Аврамов против не был, тем более смотрителю, с его слов, понадобилось уладить свои какие-то личные дела. Пётр Григорьевич не стал вдаваться, какие, главное, свести металл в кассу Компании и оприходовать, как положено.

По прибытии в Бодайбинскую резиденцию Шамонов сдал приисковое золото в контору, убедившись в правильности записей об его количестве.

Одно сделано, другое впереди, и оно отдавалось неким весом в котомке с самородками Корнея и тяжким грузом на душе от предстоящей встречи с бывшим сослуживцем, занимавшим чин помощника исправника. Встреча тревожная от неизвестности и непредсказуемости.

«А не напрасно ли послушал и привёз с собой золото? Не с поличным ли решил меня оформить к суду? Опять-таки не арестовал же… Знать точно – так лучше бы выбросил в шахту или в бутару подбросил. А тут обмяк и трясусь, словно заяц к удаву в пасть – не хочу, а лезу. Или себя накручиваю, и не так разговор выведет?..» – напрягался Шамонов, шагая неуверенной походкой к избе урядника.

Весть о приезде чиновников разносилась с невероятной быстротой. Так, жителям сразу стало известно и о приезде смотрителя Шамонова. В связи и по какому поводу прибыл, догадывались – доставил очередное количество золота с прииска, но по каким иным заботам – никому неведомо. Прибыл и прибыл, не впервой появлялся в резиденции, у него своё на уме. Но знал бы народ, что у Шамонова сейчас было на уме, так ох как осудили.

Урядник дождался Корнея. Впустив в избу бывшего сослуживца, с ним поздоровался и мельком глянул на котомку.

– Всё привёз, ничего не утаил? – с хитроватой улыбкой хлопнул слегка по плечу гостя.

«Принял любезно, а как провожать станет?..» – замялся Шамонов и выдавил из себя:

– Всё до единого самородка…

– Да ну! Шутить изволишь.

– Чего шутить, коль указал золото привести, так и исполнил, – удручённо скинул на пол котомку, и она отозвалась глухим звуком.

– Неуж и правда?

– Зачем издеваешься, всё, что скрыл и доставил.

– Так доставай, чего тогда мошну на пол бросил? – предложил Мыльников, с недоумением подыгрывая ради потехи начатый розыгрыш и желая закончить этот никчёмный диалог.

Нехотя и вяло Шамонов согнулся над котомкой, развязал бечеву и извлёк увесистый свёрток. Положил на стол, развязал и его, высыпал содержимое. Небольшая, но жёлтая горка самородков тяжёлым звуком заняла малую часть столешницы, показав свой золотистый металлический блеск. Мыльников глядел на действо бывшего сослуживца и на золото с крайним изумлением и широко открытыми глазами, от такой неожиданности у него задавило в висках. «Вот так шутки, вот так розыгрыш! Шамонов и впрямь привёз золото! Выходит, на самом деле похитил, приняв мои слова за истину, и привёз… Ох и дурак же ты, братец!»

– Корней, зная по нашей былой совместной службе твою страсть к наживе, предполагал я, что скрыть ты мог самородки, но столь! Ай да жулик, ай да смотритель, ну и мастак до чужого. В шутку слово обронил, а он и вправду. – Мыльников расхохотался. – Прямо наглядно – на воре шапка горит. Ну и служивого я Аврамову порекомендовал.

– Выходит, не в ведении ты был? Ляпнул потехи ради, а я уши развесил, мозги переклинило… – сокрушался Шамонов.

– Дурень ты, Корней. И на шахте и как порог избы переступил, на мушку тебя взял, языком молол попросту, а ты и в самом деле самородки хапнул и до меня доставил. Ай да проходимец, ай да жох. Представляю себе, если бы так пошутил Ракитников, а ты пред ним золото выложил. О, была бы тебе припарка, вмомент в цепях оказался. – Новый взрыв смеха вырвался у Мыльникова, а Корней вздрогнул.

Шамонову стало не по себе, он присел на табурет и молчал, смотрел, не моргая, то на золото, то на Мыльникова, а тот испытующим взглядом изучал настроение гостя, пришедшего в отчаяние, переводил глаза на самородки и вновь на Шамонова.

– Ай да проходимец, ну надо же! – повторял Мыльников и вновь расхохотался.

– Неуж до суда доведёшь?.. – поник Корней и взвыл: – Смилуйся, Степан, забери себе, но не предавай огласке, погибну же…

– Чаю с баранками откушаем, потом и поговорим, – продолжал смеяться Мыльников, а Шамонов не мог понять, что так могло развеселить хозяина избы, или он издевается над ним, или рад увиденным самородкам.

– Ты, Корней, прибери до поры самородки, замотай обратно в свёрток и положи в сторонку, а я на стол еды и выпивку поставлю, – улыбаясь, распорядился Мыльников.

– До какой поры, накормишь – и к исправнику сопроводишь?

– О, да ты, смотрю, в крайности ударился. Если сразу не сопроводил, так не стану. – Мыльников выкладывал на стол нарезанный хлеб, малосольное мясо тайменя и отваренную оленину, в завершение поставил бутылку водки и стаканы. – Присаживайся ближе, не трясись, выпьем, закусим, о жизни посудачим.

Шамонов немного успокоился. Убрав золото, присел к столу, и не верилось, что обстановка идёт к смягчению, сгладилась приятельским отношением Степана к нему, разливавшего по стаканам водку себе и гостю. Закуска выглядела аппетитно, и Корней сглотнул слюну.

Мыльников, улыбаясь, поднял стакан со словами:

– За золотые дары природы! – И в несколько неспешных глотков опорожнил содержимое стакана.

Возвышенное настроение Мыльникова можно было понять. Теперь, когда так неожиданно сотоварищ явился с самородками, гораздо упрощалось привлечь его к осуществлению задуманного плана. Да как упрощалось! Ходить вокруг и около нужда отпала, Корней исполнит любую прихоть, лишь бы избежать каторги, сам себя ручным сделал. Это ж как удачно сложилось, невероятно, сложилось, да ещё как!

Выпил и Шамонов, взял в руки кусок хлеба и рыбу, старался быстрее заесть во рту горечь, а прожевав, глянул на самодовольного Мыльникова.

– Что дальше-то, Степан?

– За такое золотишко любому расхитителю тюрьма обеспечена, к тачке цепями примкнут на Нерчинских рудниках или на Бодайбинских разработках. Не задумывался над этим?

– Как огорошил осведомлённостью про золото, так голова распухла, кругом пошла, а оказалось, ты, словно ворожей, играючи меня на уловку взял, и подумал я, с чего таким прозорливым стал, кто донёс?

– В горно-полицейской канцелярии от исправника штабс-капитана Ракитникова навыков набрался. Святослав Герасимович – голова что в сыске, что в разбирательствах, на слово не верит, только факты признаёт, из кожи вылезет, но до самой сути доберётся, обмана не терпит. За тяжкие провинности и хищение золота так на долгие лета определяет преступников, и нет возврата к пересмотру снижения тюремных сроков.

Мыльников всё это говорил, чтобы навлечь ещё более страху на Шамонова, свить из него верёвку послушного исполнителя, податливого, готового исполнить всё ради личного спокойствия и чтобы язык за зубами держал исправно, надёжно. Тем самым урядник оградит себя от всяческих подозрений со стороны кого-либо, а особенно со стороны Ксении. «Да, попал ты, Корней, в мои сети вместе с потрохами, теперь и с избранником Ксении проще управиться», – ухмыльнулся Мыльников, а вслух продолжал:

– Довольно об унылом думанье, но всё же случилось бы Корней быть замеченным, к примеру, Огородниковым, судьба отвернулась бы от тебя, ой как отвернулась бы, и не сидел бы ты сейчас со мной за одним столом, выпивая и кушая.

– Советуешь вернуть золото, от греха?

– Вернёшь, так изведёшься и всё одно другие самородки скрадёшь, если оставят при должности, но это маловероятно. Всё одно не поверят, в недоверие и опалу попадёшь, погонят метлой с приисков, это в лучшем случае, в худшем – каторга. А мне арест наложить на тебя какой резон, коль золото тихо брать можешь, так сгодимся друг дружке. Так что нет надобности самородки возвращать.

– Это как понимать, в чём сгодимся?

– Золото привёз, это хорошо.

– Укажи, посоветуй, чего с ним в таком разе делать? – Шамонов кивнул в сторону свёртка с ценным металлом.

– Оставь себе, глаза закрою я на ворованное, и не за просто так, а за услугу.

Лицо Мыльникова сменилось с довольного вида на настороженное, пристально сверлил глазами собеседника и строго спросил:

– Подозрений при хищении не навлёк на себя?

– Нет, всё чисто брал, ни единому глазу неведомо.

– Кстати, где хранил, на прииске?

– Смастерил укромное гнездо, сам чёрт не отыщет.

– В этом ты мастер, могу не сомневаться. Но имей в виду, с половиной самородков распрощаешься, а то и поболее.

– Семён, возьми всё, возможности имеются, так умыкну я ещё, поделюсь, золота на шахте – прорва, не всю же жизнь в Сибири нам годы проматывать.

– Ни к чему оно мне пока, позднее об этом потолкуем. А сейчас не мне отложишь, а для Огородникова.

– Как для Огородникова?.. – опешил Корней. – Первое – он к нему и не притронется, второе – начальство немедля известит, он у них в доверии, и закончилась моя беззаботная часть жизни, а ему уважение и почёт добавятся.

– Да не в руки ему или в карман, а скрытно подложишь, якобы этого его, ему принадлежит, похитил с шахты.

– Не понимаю, как подложить, куда подложить, зачем и какой прок тебе в том?.. – всё более терялся Корней от очередного изложения.

– Желание имеется, чтоб пропал дух его с промыслов, определить Огородникова в тюрьму надолго, и не затягивая, край как до празднования Рождества. Если при обыске обнаружить у него золото, так арест наложу, никак не открутится, и пойдёт по этапам в оковах на лесоповалы или руду кайлить, а там выживет – не выживет, это куда уж кривая выведет. А тебя от лица нашей конторы будем рекомендовать в старшие смотрители, а тут почёт и уважение обретёшь.

– Неуж так навредил, что меры крайние приложить вздумал? – удивлялся Корней.

– Пока нет, но дорогу перешёл, не по пути мне с ним, никак не по пути, помеха он мне шибко неимоверная.

– Ну и приговор наложил, а в моём понимании Никита мужик простой, бесхитростный, – продолжал недоумевать Корней.

– Раскрыть причину не могу, я же не пытаю тебя, каким образом на шахте золото тянул и далее красть собираешься. Не забывай, металл-то краденный тобою. Каторгой и долгими мучительными мытарствами пахнет, а посему лишних вопросов не задавай. Не тебе решать, в чём и как поступать мне. С горы видней, что в низах делается.

Шамонов замолчал, деваться некуда и прикинул: «Это Степана своеволие, и перечить себе хуже, лишь бы отстал, не тревожил, а коль в сговор войду с ним, так мне спокойней».

– Подметнуть-то где ему?

– Не на прииске, в его избе, что в резиденции. Стоит пустая, его дожидается, дверь под навесным замком. Иной раз в дневное время дед Подкорытов заходит во двор, посматривает наружно.

– Ключи под замок нужны.

– Запоры простенькие, ключ подобран, дам тебе его. Проникнешь сегодня же ночью. Вскроешь, какую ловчее, половицу и под неё сунешь, на место в прежний вид приладишь. Мне расскажешь, где и которая доска, да не спутай, а не то придётся все полы поднимать. С утречка и выедешь на прииск, до окончания добычного сезона месяц остался. Вернётся Огородников, так я знаю, когда его навестить во всеоружии.

Оборот разговора настораживал Шамонова, но и располагал к действию, от которого выиграет не только Мыльников, не исключено, что его назначат старшим смотрителем, появится лучшая возможность красть самородки, в чём проявилась и личная заинтересованность Мыльникова. «Да и сам Степан теперь окажется на крючке, беспокойство охватит, как бы тайна не раскрылась, в кою меня вовлёк. Хотя какой там крючок, сам на крюке повисну – за золото сдать меня ему пустяк, а в случае промашки с Огородниковым так меня притянет к делу, сам сухим гусем из воды вылезет. Ответ во всём мне держать. Поворот такой устроит, мама моя родная. – Корней вздохнул. – Нет, тут уж делай по-его и сиди смирно, не вздумай ему даже намёк дать про мысли свои, а не то развернёт оглобли в обратную сторону».

В поздние часы при абсолютной тишине и ночной темени окутавшие Бодайбинскую резиденцию Шамонов проник в избу Огородникова. В нетопленом помещении холодно. Глаза привыкли к темноте, осмотрелся, всё в избе просто: от порога в левом углу – рукомойник, у окна – стол, под ним – три табуретки, скамья у печи, за ней застеленный топчан, у стены шкаф, в правом углу от входа полки с мелкой хозяйственной утварью.

Вернулся в сени, осмотрелся, решил золото спрятать здесь. Сенцы не имели окон, свечу зажёг, не боясь. Приглянулась крайняя половица в глубине помещения, её и приподнял выдергой, отошла легко и без скрипа, держалась на двух коротких гвоздях. Достал из-за пазухи свёрток с самородками и положил на земляное дно, прижал половицу к прежнему месту. Прислушался, округа дышала тишиной. Одним резким ударом молотка вогнал гвоздь под шляпку, так же поступил и со вторым. Подлог сделан, на ять выполнен, комар носу не подточит.

«Чем же так насолил Огородников Мыльникову, ан до чего дошло – причину скрывает и меня в тяжкий грех впутал, как бы боком не выкатилось…» – в глубине души подумал Шамонов, осматривая только что закреплённую половицу.

Об одном сожалел Шамонов – обидно расставаться с золотом, эти самородки он больше никогда не увидит. Арестуют Огородникова и металл передадут в Компанию. Мыльников в свёрток отложил самые крупные самородки и чуть больше половины от всего, что привёз Корней. Но так надо и перечить не к месту, поперёк станешь – значит пропадёшь.

Шамонов прислушался, висела прежняя тишина. Проверил, всё ли забрал: свечу, спички, выдергу, молоток. Неслышно покинул избу, прикрыл двери и навесил замок. В дом Мыльникова вернулся не сразу, не спешил, осматривался, убедившись в отсутствии кого-либо. В эти часы не спали разве что сторожа при складах, они вдалеке, и надо полагать, и те дремали в сторожках, доверясь собакам, могущим поднять лай, если почуют вора.