Горный инженер Герасимов Стефан Николаевич на подземных разработках не новичок. Окончив Санкт-Петербургский горный институт, поначалу трудился на каменноугольном производстве в Тульской губернии. А после оказался на Уральских шахтах, возникших на старо-древних копях по железной руде и по золоту. Сам из-под Тулы, в одной из деревень родился, и до сей поры отец с матерью там во здравии со сложившимся укладом продолжают нести независимое крестьянское бремя, заниматься, как и предки, вольным землепашеством и имеют некие дворянские привилегии. Хозяйство держалось с успешностью, что и поспособствовало поступить и учиться молодому Стефану в горном институте. Не без помощи на сие время оставлены родители, дочка замужем, рядом и помогают. Стефан Михайлович же краткими наездами деньги передавал. Живи и радуйся за детей, хотя и жизнь вокруг не особо складная и годы преклонные.

Наслышавшись о богатых Ленских промыслах из газет и молвы, решил Герасимов применить свои силы и знания в Сибири. И, получив родительское благословение, поехал на Лену. Со вниманием «Компания Промышленности» приняла опытного инженера, так он и оказался на приисках Сибирякова и Аврамова.

Стефан Михайлович был человеком необычного склада ума – находил рациональные решения применительно совершенствования горного дела. По его предложению на участке Накатами прошли нагорную водоотводную канаву протяжённостью шесть вёрст, осушив посредством её русло речки. Теперь позволило вести горные работы с сухими породами и легче добраться стало до золотоносных пластов, будь то конная повозками или ручная тачками откатка. Поднялась выработка, и добыча металла повысилась. Но и кроме вымыслов технических владел Герасимов способностями познавать характеры людей с первого взгляда, с нескольких услышанных слов, таковое заложил в него Господь дарование. Для себя всегда отмечал: насколько же разный люд, окружающий его, пестрит нравами и взглядами – одни с совестью, другие и не знакомы с ней.

В Огородникове Герасимов видел человека добродушного и сильного духом с истинно русской душой, надёжа сидит в нём самая что ни на есть верная и прочная. Такой не согнётся перед трудностями, не позволит растоптать себя противнику, даст отпор при надобности.

– Ты, Огородников, по простоте своей душевной сторонился бы Шамонова, не делись с ним мыслями сокровенными, с виду благодетель, а внутри, сдаётся мне, из другого теста замешан.

– Чего так вам думается, Стефан Михайлович?

– И думается и видится, в людях разбираться надо, жизнь научила и от бабушки моей дар достался.

– Что иной закваски Корней, правда ваша, а потому и не сближаюсь в беседах, мне и Аврамов посоветовал к нему присмотреться. Замечаю, золото в его глазах всегда горит по-особому, с пристрастием интерес проявляет.

– Павла Григорьевича и придерживайся, правильная личность на промыслах, мог бы и в Иркутске прибыль подсчитывать, а не сидится, о деле печётся. А если Шамонов, говоришь, к золоту повышенный интерес проявляет, так на самом деле присмотрись, как бы не скрадывал при удобных обстоятельствах или подговорил кого.

– Чудно как-то – смотритель за смотрителем надзор ведёт.

– А может, и ему такой наказ дан – наблюдать за тобой, но не за Аврамовым, а за тем же урядником, тому выслужиться же хочется.

Никита задумался, припоминая некое поведение Шамонова, никогда не открывающий ни перед кем душу, закрытый тип по характеру, малоразговорчивый, признающий уединение. Переложил мысли на свои отношения с Аврамовым, его доброте, уважительности и произнёс:

– Беспокойный Пётр Григорьевич человек, во всё, что не так, вникает и подсказ даёт. А каким же даром вас бабушка наделила, Стефан Михайлович, или любопытство моё неуместно?

– Почему, нет в том секрета. Пошли до зумпфа, водоотлив проверим, по ходу и расскажу. Но для начала подправим свет в фонарях, а то фитиля потускнели, при слабости огня ненароком лбы расшибём.

Оба направились в сторону отстойника грунтовых вод, а Герасимов, как и обещал, шёл и излагал свою историю:

– Бабушку мою звали Афанасия Исаевна, а почему звали – прибрал Бог старушку при глубокой старости. К слову: царствие ей небесное. Необыкновенной талантливостью обладала бабушка, на все деревни в округе, чего там, по всей Тульской губернии слыла знатной целительницей, ясновидящей. И наговорами и отварами, какими-то чудодейственными мазями на гусином жиру с травами, всё, что знала, вроде как ей передала моя прабабушка-знахарка. Хочешь верь, хочешь – не верь, Никита Данилович, но силой владела Афанасия Исаевна неимоверной. Парнишкой я ещё был, как-то за грибами она меня с собой взяла. Шли, петляли меж деревьев и кустов, грибов после дождей наросло, так корзины быстро наполнили, присели перекусить, прежде чем домой возвращаться. Откушали на опушке, а кругом лес густой, солнце к исходу дня заворачивало, и тут двое волков вышли и воем голос подали. Помню, задрожал я от страха, а бабушка даже ни-ни и успокоила меня, показала присесть на пенёк и корзинки рядышком поставила. А сама на волков не глядела, а всё смотрела на небо и что-то шептала, то ли к Богу обращалась, то ли к силам каким, а серые всё неспешно приближались. Потом обе руки бабушка в сторону волков вытянула, ладошками махала, вроде как отгоняла и шептала слова, замерло зверьё, с минуту так, а потом попятились, взвыли, развернулись и скрылись меж деревьев.

– Надо ж как смогла хищников усмирить, – удивился Никита, а Герасимов продолжал:

А однажды девчушка из соседней деревни в лесу затерялась, увлеклась сбором ягод и заблудилась. Родственники переполошились, где искать, у поисковиков много дорог, а у неё одна и где она, кто знает? Прибежали к бабушке, кланяются со слезами в ноги ей: «Помоги Афанасия Исаевна!» А она: «Бог с вами, что ж вы в ноги мне кидаетесь, пришла беда, так о надежде и спасении мольбы совершайте, а не дурные мысли подпускайте, до добра не доведут». Вышла во двор, прочла, видать, молитвы или заговоры, обращаясь на все четыре стороны, прекратила шептать и сказала, мол, жива ваша дочка, в дубраве ночь провела. Пускай люди идут к верховью речки Песочной до первого ключа, впадающего в неё, так от левобережья до речки Черногрязки сыскивайте, там и кружит до сего часу. Ищите дитя своё, где криком, где ружьями шум поднимайте, отзовётся. И что думаешь, нашли ведь, там, где указала. Вернулись на радостях, навезли ей одарить, так не взяла, всё велела нуждающимся людям в своей деревне раздать. Ничего никогда ни от кого за оказанную помощь не брала, ни копейки, ни натуру какую, всё говорила: «Свыше дано мне людей исцелять и из беды вызволять, на том и крест несу, а брать мзду – это Бога гневить». Всё мне пророчила, мол, и тебе кусочек дара от меня достанется в познании нутра человеческого, так в жизни пригодится. И вправду, с возрастом почуял я в себе это свойство, насквозь всех различаю. А уж лечила народ всякий и с пользой, всех от недугов на ноги ставила. Вот такой была моя бабушка, уважали её люди, при встрече кланялись и здравия желали.

Подошли к зумпфу, Герасимов закончил:

– Ушла из жизни, не мучилась, тихо, и ведь знала, в какой день случится, поучала отца с матушкой, как и где похоронить, слёзы не лить, не кручиниться о ней. Отпевал батюшка, народу полно было, со всех ближайших деревень пришли старушку проводить в последний путь.

– Пальцев хватит на руках пересчитать таких бабушек, ведь и впрямь человек от Бога, подобных на всём белом свете не больше десятка, – удивлялся Никита.

– Кто знает, может, и так, но об этом всё, давай осмотрим водоотлив и на поверхность пора.

Осмотрели водоотлив и направились к выходу шахты. Никита спросил Герасимова:

– Выходит предки ваши, Стефан Николаевич, с Тульской области?

– Тут цепочка целая. Отец с матерью с Тульской, конечно, и я там родился. А дед и бабушка с Архангельска, а в Тульскую губернию переехали в тысяча семьсот девяностом году. Тяжко жилось там, посему и переехали. Трудом поднялись, и отца подняли, и отец трудом взял силу, потому и жили не бедно. Вообще-то, предки мои мастеровые, по плотницким делам слыли. Это мне отец с дедом поясняли. С тысяча семисотого года всех отцов и матерей, дедов и бабок поимённо помнили, а что до них было, скрыто от памяти. Много рассказывали, это же времена при царе Петре Первом, зачинавшем строительство корабельного флота. Если считать от той поры, так я в пятом поколении, выходит. Мой прапрапрапрадед Афанасий Герасимович при Петре Алексеевиче топором махал подле Архангельска, верфь строил, и на стройке кораблей и на возведении цитадели у устья Двины. Жуть, о чём излагали. Шведы в то смутное время одолевали, всё Архангельск взять желали, чего там, Россию под себя подмять, сжечь. Народ сгоняли по указу царя, кого вольно, кого невольно на работы. Много сгоняли, много померло, кто от скудного пропитания, от голода, кто от болезней. И всё это больше от воровства властей местных. Писали царю челобитные, да не все до него доходили, помехой тому – некоторые воеводы и бояре и другие приближённые были, за свою шкуру радели, чтоб скрыть своё воровство, прикрыть своих подельников. Однако, когда Пётр дознавался до истины и, изобличая злые наговоры и найдя воров, крепко ругал и наказывал, заставлял пороть плетью их, на дыбу вели, иной раз ссылал подальше, лишая чинов и званий. Но, несмотря на трудности и тяготы, кораблей военных несколько построили и цитадель возвели. Так от шведской эскадры было чем отбиться и даже верх взяли. Отбили супостатов, да так отбили, потопили несколько судов. Какие шхуны на плаву остались, развернулись и покинули устье Двины, ушли, откуда прибыли, так и не достигли Архангельска. Афанасий Гаврилович на цитадели в эти дни воевал помощником пушкаря, ядра грел, подносил, закатывал в ствол, помогал пушкарю поправлять пушку для прицельного огня. Ранен был от выстрелов неприятеля. Немало народу, рассказывали, погибло, но отстояли и город и Русь. Ещё больше погубили недругов – шведов, оно и большим числом в плен взяли. А наряду с геройски сражавшимися людьми были и предатели и шпионы иноземные – шведы, немцы, голландцы, англичане. Зло творили скрытно, кто за золото, серебро, а кто от ненависти к России Да, брат, так было. А чего говорить, оно и ныне средь бояр, думных дворян и дьяков и чинов разных казнокрадов, мздоимцев и подкупных хватает. А Русь-то не на них держится, а на простом люде, на таких, как мои предки, на таких, как ты, Никита, и тебе подобных, на тех, кто хлеб растит, руду добывает, металл плавит. Теснят народ, обманывают, а народ терпит. Беда приходит, так люди стеной встают насмерть, чтобы отстоять, спасти землю русскую. Ладно, чего я так расходился, не помогу державе своим расстройством, не выведу всё по правде, по совести. – Герасимов махнул рукой.

Оба молчали. Никита для себя отметил: «Правильный человек Стефан Николаевич, истинно русский человек…»

Через минуту с твёрдой уверенностью в голосе Герасимов сказал:

– Одно знаю, придёт время, пусть не при твоих и не при моих детях и внуках, но далее жизнь изменится к лучшему, справедливому миру. Ну не может так продолжаться. Не может!

– Кто ж рассудит и изменит? – спросил Никита.

– Время рассудит, а изменят люди, истинно русские люди, радеющие за Русь нашу великую.

Герасимов и Огородников вышли на дневную поверхность. Стефан Николаевич легонько рукой хлопнул Никиту по плечу.

– Давай, Никита Данилович, шагай по своим делам, а я по своим. – Развернулся и, не оборачиваясь, направился в сторону конторы.