Никита всецело отдался работе, радовался результатам труда, труда тяжкого для людских сил, но и сам где, бывало, прилагал свои руки, несмотря на статус смотрителя, не гнушался взять иной раз кайлу и лопату, накидать тачку золотоносных песков, скребком бутарить породу, промывочным лотком довести промытые концентраты до получения золотого металла.

– Так начальству не пристало, и руководить и самому в одну упряжку с рабочими впрягаться, – полушутя, но и с откровенной серьёзностью как-то упрекнул Аврамов.

– Шутить изволите, какой же я начальник, Пётр Григорьевич? Старшим назначили, стараюсь оправдать. Не из помещичьего гнезда вылетел, из крестьянского рода, так руки сами деланье просят.

– Всё одно не престало. Отвыкай, твоя обязанность – за процессом пригляд вести, крестьянство одно, а горнодобывающее – занятие иное, и подход другой. Вразуми, как получается, отвлёкся, отвернулся, а тут и похитил какой воришка самородок, проглядел ты вора, не всякий рудокоп честен, их два десятка, и все натурой разные, пойди разбери, кто чем дышит, о чём размышляет. Вот ты есть начальник. Вразумил?

– Вразумил, коль так требуете, – виновато отвечал Никита. – Впредь будем вести пригляд достойно, не сомневайтесь.

– Почему и поставил двоих смотрителей, тебя, старшего, и Корнея Шамонова, в две пары очей надзор возложил на вас. А расширим работы, так и добавим ещё человека. Да не вздумайте в сговор с рабочими вступать, с их поводу золото красть, одно дело – грешно, другое – доверия лишитесь, и с промыслов уволим, это в лучшем случае, в другом, сам знаешь чревато чем.

– Как можно, Пётр Григорьевич, и в мыслях ни разу не мелькнуло, – с жаром отреагировал Никита.

– Верю, этим ты не болен, а у Шамонова пока не знаю, чем у него ум забит, человек новый, присланный по рекомендации унтер-офицера Мыльникова из канцелярии горного исправника, присмотрись к нему.

С появлением на шахте насоса грунтовые воды теперь откачивались из зумфа – отстойника, что способствовало комфортной и ускоренной проходке штреков, орт и забоев. Керосиновые лампы давали лучшее освещение, нежели свечи и факелы, чадившие и дравшие горло и раздражавшие глаза шахтёров. Благодаря крюкам лампы с лёгкостью подвешивали на крепи в любом подземном пространстве, подбирая места, наиболее обеспечивающие удобность в передвижении и работе в выработках.

Как и наметили коллегиально верха Компании, шахтные поля расширялись проходкой новых стволов, пробили и несколько наклонных орт с выходом на поверхность, где к тому располагали рельеф долины и залегание золотоносных пластов. Тут откатку тачками позволяло вести непрерывно и менее трудоёмко – катили по наклонной поверхности до промывочных бутар. Каждый день, сутки, месяцы нарастали числом добываемого золота. Глубинная разведка дошла и до речки Большой Догалдын и других притоков Бодайбо. Учредители «Компании Промышленности» подсчитывали барыши, рабочие радовались заработкам, пускай и не таким обещанным, но согревавшим души от шуршания бумажных купюр и звона меди. Таких денег в деревнях в руках не держали, оттого и тешились. И им было где найти применение – лавки и кабак всегда были рады принять любого, готового оплатить за товар, будь то выпивка, провизия для сытости или одёжка и обувка на замену обносившейся. Кто скромный расход вёл, экономил, так откладывали до возвращения в семью по завершении сезона, чтобы порадовать домочадцев подарками и покупаемой для них всякой потребности.

Никита не раз ездил в Бодайбинскую резиденцию по надобности сопроводить добытое золото до конторы Компании под сохранность и дальнейшую отправку под приглядом служивых в Иркутск.

Долгой дорогой по рекам Витим и Лена до села Жигалово, а то и до Качуга, а далее гужевым транспортом десятки пудов драгоценного металла преодолевали свой путь.

Как же волнительно с каждым прибытием проходили встречи с Ксенией. Девушка рдела, смущалась, скромно вскидывала очи на Никиту, а он уже не робел, Ксения не избегала, а напротив, рада была увидеться, перекинуться словами, и это придавало ему умиление. Всего одно лишь лёгкое к ней прикосновение меняло душу, и с такой силой, что отзывалось в сердце приятным бурным трепетом.

Бывал и в доме Подкорытовых. Дед Савелий Елисеевич дымил махоркой, бабка Фёкла ворчала:

– Да сколь можно смолить белый свет дурманом, насквозь пропах табаком.

– А вот придёт время, возьмёт меня Господь на небеса, так сразу и курить брошу, – ухмылялся дед.

– Ага, гляди, прям так и примет тебя с распростёртыми руками.

– Примет, не грешил, знать, и примет.

– Хватит болтать, лучше Никиту с Семёном послушай, о чём речь ведут.

Дед послушно переключил свои думы на беседу сына и гостя. В разговор меж ними особо не встревал, не поучал, кроме как чего спросить, и только. Нравился ему этот молодой человек и мечтал: «Жених прямо-таки видный, и Ксения, чего там, вся на виду – тянется к нему, так, бог даст, и судьбы свяжут. Семён бы супротив не был, нет, сам как-то обмолвился. А как бы мы с бабкой рады были, глядишь, при старости и внуков понянчили…»

– Так ты, Никита, говоришь шахты много богаче открытой добычи. Слыхали, доходило до ушей, только и разговоров про эти шахты, золото валом идёт, оно и ты подтверждаешь. Вона как пошло. Расшевелили тайгу золотопромышленники, горы готовы свернуть, с места сдвинуть, деньгами на то располагают немалыми. Сам-то как, с обязанностями справляешься? – говорил Подкорытов-младший, подсаживаясь ближе к гостю.

– Справляемся, Семён Савельевич, втянулся, вроде как и нет в том необычности.

– Главное, доверяют купцы, приглянулся ты имя, узрели трудолюбие и хватку, так глянь, в смотрители определили да старшим назначили, уважили. Заслужить того дорого стоит.

– Неуж кто и норовит золото скрасть? – Дед прищурил глаза, ожидая ответа.

– Норовят, Савелий Елисеевич, особо в ком бес сидит. В забоях не просто самородок обнаружить, случай разве, а на бутарах они все на виду, как водой породу смоет, так и заблестит при свете, а на солнце и вовсе привлекательно. Горят глаза у шахтёров, светятся жаркими угольками костра, украсть, ан, нет, страшатся – строжайший наказ начальства в затылок дышит. Но и сказать прямо, за всеми не усмотришь, кто не промах, так и ухватит какой золотник, а то и лота два, потом прячут и трясутся.

– Люди разные и совесть у кажного своя, – вздохнул Савелий Елисеевич. – Кто нищеты нахлебался, многие из них и тянут с промыслов чужое от нужды, и есть или нет тому оправдание, трудно судить, а вот кто в сытости купался и жадность обуяла, так тех очернить мало.

– И ведь знают окаянные – накажут, а то и кандалы нацепят, – встряла в разговор бабка.

– С каторжанами мороки более будет или как? – вопрошал дед. – Видел я их, и не раз, как препровождали через резиденцию ссыльных, а каковы в работе, и не слыхивал. То ли брешут, то ли взаправду толкуют, бегут с приисков каторжане, досаждают этим исправнику и казакам.

– На разработках под конвойным присмотром трудятся, в казармах живут, вроде и пригляд строгий, а беда такая имеется, один или двое, а то и трое момент выждут – и с глаз долой. У кого сроки осуждения больше десятка лет и золото успели похитить, так бывает, скрываются, иных ловят, другие в тайге гибнут, а кто может, и уходит через дебри и болота к жилью. Только проку в том, если жить придётся втихомолку, в вечных бегах.

– Где ж упрятать можно золото, коль украл, на виду у стражи? – удивлялся дед.

– Обыскивают, но и умудряются скрыть, средь их брата умельцев полно, скорее в укромных местах и без глаза чужого. При поимке не позавидуешь такому ссыльному – розгами или шомполами по бокам бьют нещадно и по много в назидание остальным, а то и властям сдадут, а далее путь их, не приведи господь – в кандалах и на труд куда пагубней.

– И всё одно крадут, вот же страсть неудержимая, так и тянутся пальцами к золоту, – качал головой Савелий Елисеевич, доставая кисет, чтобы изготовить самокрутку.

Бабка недовольно покосилась на его кисет, табак.

– Народец тот ещё, за золото и убить могут, им это что муху прихлопнуть, – выразил своё мнение Семён Савельевич.

– Не все такие, – возразил Никита. – Многие за немилость властей попали, за неповинность. Смотреть на них – одна жалость, на судей откупные где им взять, если карманы сквозняком продувает. Средь них на приисках и политические ссыльные имеются. Эти люди особливые, идейные и держатся в стороне ото всех, вроде как своей компанией.

– Ну да ладно, прииски – это хорошо, благодаря им достаток обрели, а что касаемо самородков, так нам и нет до них интереса, чем дальше от злата, тем душа покойней, – озвучил Семён Савельевич, крякнул и неожиданно произнёс: – Лучше, молодёжь, расскажите, когда мы дождёмся уговора меж вами, ждём, не дождёмся помолвки, аль так и будете продолжать в глаза друг другу заглядывать?

Ксения резко сменилась в лице – покраснела, склонила голову, глазами упёрлась в колени.

Никита опешил, но и просиял от услады, вскинул глаза на Семёна Савельевича открыто, не пряча. Неожиданный порыв радости вселился в душу, он перевёл взгляд на Ксению, и душа всколыхнулась куда более.

– Чего притихли, аль не так, что Семён сказал? Вас же наскрозь видно, по нраву друг дружке. Аль духу набраться не хватает? – подхватил дед Савелий. – Я в молодые годы шустрей был, Фёклу не мешкая, уволок от дома её родительского.

– Ну, тебя, нашёл чего говорить, прямо-таки и сразу, – рассмеялась бабка, махнув рукой на деда.

Никита собрался, приподнялся с табурета и твёрдо изрёк:

– Я хоть сейчас под венец… И прошу, Семён Савельевич, руки вашей дочери. Уверяю быть верным ей и защитой, сколько дадено мне жить. А что ответит, Ксюша, так за ней слово…

Ксения продолжала молчать, умываясь алой краской, от волнения перебирала пальцами конец косы, не знала, куда деть руки.

– Чего внучку смущаете, молчит, значит, согласная! – объявил Савелий Елисеевич.

– Ух ты, гляди-ка, раскомандовался, генералом выступил, пущай внучка и скажет сама, – с тёплым упрёком произнесла Фёкла.

– Не раскомандовался, а по делу встрял. – Дед встал, подошёл к внучке, обнял, поцеловал в щёку и добавил: – По делу и к месту, правда, Ксюша?

Ксения молча обняла деда одной рукой, прижалась, взглянула на счастливого Никиту, а у самой сердце билось так, что его удары отзывались в ушах.

– Вот и ладненько, дело житейское, не нами выдумано, испокон веков люди женихаются, оттого и род распространяется, – продолжал дед. – Под Рождество и сыграем свадьбу, ух и выпью за вас, молодые, и спляшу, ногами топая!

– Уж топать ты мастер, помню, на свадьбе нашей мне ноги оттаптывал, – ласково хлопнула бабка деда по плечу.

Все засмеялись.

– Да, и спляшу, вспомню, как кренделя выделывать! – повторил Савелий Елисеевич.

Такой необыкновенный день, закончившийся давно желанным Никитой и Ксенией разговором, внёс для обоих струю облегчения, лёгкости и нескрываемого блаженства, это был полёт душ, паривших высоко над облаками и не желавших опуститься на землю, жаждавших продолжения состояния упоением счастьем.

Покинул Никита Бодайбинкую резиденцию в возвышенном настроении. Как же нежданно-негаданно отец Ксении внёс приятные смятения в души молодых. А старики, старики-то, как встрепенулись от радости.

Никита целовал Ксюшу в уста при расставании впервые и не очень умело, но горячо, страстно и прижимал крепкими руками к груди. Кровь бурлила, кидала в жар от прикосновения и близости, а Ксения со смущением молчала, не противилась поцелуям, не отстранялась, а льнула к Никите, ставшему для неё любимым человеком, кого там – родным, без которого не мыслила дальнейшее существование. Да, она тоже, как и он, пронесёт свою любовь и преданность на все отпущенные ей Богом годы.