Никита прибыл на прииск с задержкой в один день. И это выразилось со стороны Аврамова недоумением:

– Почему припозднился, случилось чего?

– Случилось, Пётр Григорьевич. – Никита улыбался. – Такое случилось, самому не верится.

– Коль случилось, а по тебе понять не могу, то ли весёлый, то ли в недоумении?

– Помолвка время отняла, невеста теперь имеется, надеюсь праздничную свадьбу сыграть.

– Хорош повод. Какая же девица тебе голову вскружила?

– Зовут Ксения, дочка Семёна Савельевича Подкорытова, небось слыхали про него.

– Как же, кто не знает Подкорытова, руки золотые. – Аврамов на мгновение задумался и, как бы спохватившись, произнёс: – Дочка его, говоришь, так о ней наслышан, отзывался про твою Ксению урядник Мыльников, красавица, мол, необыкновенная, свет таких очарований не встречал. А к чему мне он как-то провещал, сейчас и не припомню. Заинтриговал ты меня, хотелось бы глянуть на невесту, коль шибко восхитительна собой.

– На свадьбу приглашу, Пётр Григорьевич.

– И в какой же срок наметили?

– Под Рождество Христово.

– О-о, к тому времени загодя в Иркутске буду. А вот в следующем году, весной, по возвращению, непременно в гости загляну, да с подарком. А сейчас давай к обязанностям, свадьба впереди, а дело требует дней сегодняшних.

Прозвучавшая осведомлённость Аврамова о Ксюше из уст унтер-офицера Мыльникова Никиту не насторожила. Наслышан был доходившими до него разговорами по резиденции о невиданной красоте девушки. Кто шептался, чтобы языки почесать, а больше молодые мужчины из рабочей среды и служащие поглядывали, подбирали причины заговорить, добиться расположения к себе. Резиденция не особо богата женским полом, так и искали себе пару, а тут на тебе, какая видная раскрасавица. Но Ксения строго и одновременно тактично отвергала любые попытки завести с ней знакомство. А теперь она помолвлена, и наконец-то отстанут назойливые «женихи».

И напрасно Никита не насторожился от услышанных слов, не придал значения, с чего вдруг урядник Мыльников о Ксении привлекательно отзывался. Ох, как напрасно! Знал бы, откуда ветер дует, так соломки бы подстелил – так говорили в народе, а то б свадьбу раньше устроил. Чужая недобрая душа – потёмки, а унтер-офицерская куда черней оказалась, да такая гнилая, что ни подумать, ни разгадать, снаружи не рассмотришь, в нутро не заглянешь.

Степан Тарасович Мыльников жил сам себе на уме, возрастом на пару лет старше Никиты, но в теле супротив него уступает и не так крепок на силу. Если схлестнуться обоим на кулаках, так результат поединка заранее известен – сшибёт одним взмахом Никита противника. Да и противник вряд ли с таким молодцем в схватку возьмётся – побоится.

Мыльников поначалу нёс службу в одном из Иркутских подразделений в качестве помощника командира казачьей сотни, а при формировании канцелярии Бодайбинской резиденции был назначен в чин урядника – помощником исправника канцелярии штабс-капитана Ракитникова. И предшествовали тому продвижению добрые отношения родного батюшки с высокими губернскими чинами, и сам Мыльников желал выехать на службу глубже в Сибирь, откуда широко стали известны и гремели золотые промысли.

Прибыл в Бодайбинскую резиденцию не один, с сослуживцем, отстранённым от службы по состоянию здоровья, коим являлся Корней Шамонов, и с первых же дней устроенным смотрителем на шахту Компании по рекомендации Мыльникова.

Шамонов служил в одном казачьем полку с Мыльниковым. Мыльников офицером, а он обозным, иначе сказать – завхозом. Имея воровскую натуру, он умел скрытно что-то продать, выгодно обменять, а наваром делился с Мыльниковым. Скрытое своеволие и безнаказанность притупили бдительность и осторожность. Однажды казачья сотня отправилась к месту назначения, где уже дислоцировался их полк. Зима. Морозы стояли с ветром, сырые и жгучие. Большак местами занесло снегом, кони невольно шли, мотали головами, фыркали, из ноздрей валил пар. В этот день до места прибыть не успели, застал вечер в селе. Село большое, около пятидесяти дворов. Расквартировались по избам селян. Местный люд нехотя, но приютил путников, всё же не кто иной, а казачество. Шамонов нашёл волостного старшину и заставил его открыть амбар, обеспечить притомившихся: коней овсом, а казаков – табаком и спиртом, а также применить свою власть, чтобы жители накормили сотню. Полковой обоз с провизией решил не вскрывать, укрыть, сэкономить, появится возможность – часть сбыть. Об этом, мол, не узнает командир полка, поскольку поедет иным путём до места дислокации войска и прибудет туда завтра.

Волостной старшина не стал перечить, гневить напиравшего на него Шамонова – себе дороже, выдал то, что тот потребовал, и ходил от избы к избе, просил накормить гостей кто чем может, те возмущались, проявляли недовольство: вот те на, казаки, а каковы! Всё бы ничего, но такая наглость завхоза стала известна полковнику – командиру казачьего полка, по раннему утру, когда решил изменить маршрут и проезжал через это село. Волостной старшина, завидев его, рассказал, как всё происходило, и сказал, что будет вынужден о случившемся доложить в губернию. Полковник подозвал Шамонова и спрашивал при главе села, действительно ли так было? Пряча глаза, Шамонов признался, ошарашенный внезапным появлением здесь полковника. Во имя сохранения чести казачества тут же родился приказ устроить при народе порку шомполами и палками виновнику, пропустив его через строй, и вернуть из полкового обоза полученные табак, спирт и овёс, дабы не довести сие деяние до верхов. Били Шамонова больно, пострадали рёбра, в результате чего попал в лазарет. Лекари вылечили, но выдали заключение: сей воин не годен к казачьей службе. После он и оказался на Ленских приисках благодаря Мыльникову.

Назначенный помощник исправника обжился, ознакомился со службой и местным укладом, побывал на шахтах и на открытых работах, где натужно гнули горб ссыльнокаторжные. Поражался широте развернувшихся горных работ и виду драгоценного металла. Вот где богатства несметные! И вправду народ по ценностям ходит, ну, не прям так, а копни породу, промой в речке – и заблестит золото.

С первых дней в резиденции Мыльников приметил девушку, а мимо неё и пройти было невозможно. Средь девиц местных шибко отличалась красотой и формой, подаренной природой. Сначала изредка, а далее чаще старался попасться ей на глаза, кратко обмолвиться, выказать свою симпатию.

Вызнал, а для него труда не составило, чья дочь, какого роду семейство, замужняя или свободна, не замечена ли в сомнительных поведениях. Выход Ксении из крестьянства молодого урядника не обескуражил, разум затмевала очаровательность незнакомки. А посему, словно заноза, засела в голову страсть окружить девушку своим вниманием. Почему бы не вступить в законный брак, вот она та, против которой нет равных ей невест. Пора жениться, сколько можно обхаживать блудных баб. Те ради забавы, а тут прямо супруга всем на вид и на зависть каждому. Вот уж не перестанут млеть от зависти сослуживцы.

И надо же такому произойти, через три дня как уехал Никита, Мыльников улучил время и посетил дом Подкорытовых. В избе застал деда Савелия, бабку Фёклу и Ксению. Самого хозяина не было, Подкорытов в эти часы отдавался труду в мастерской резиденции.

– Здравия желаем хозяевам и долго стоять дому вашему, – переступив порог, изрёк Мыльников.

При виде человека в офицерской форме и признав в нём чиновника горно-полицейской канцелярии, все трое напряглись, даже кот, лежавший на вязанной из полосок тряпиц подстилке, насторожился, поднялся и удалился, спрятавшись за печь. Фёкла глазами проводив кота, в уме отметила: «Иль человек недобрый, иль к не добру явился».

Дед Савелий же размышлял: «С чего вдруг власти пожаловали, не с бедой ли какой?..» – а вслух проронил:

– И вам не хворать, милости просим, – с поклоном предложил пройти.

– Не робейте, по долгу службы заглянул. – Мыльников снял фуражку и, присев на табурет, оглядел горницу. – Хорошо у вас, уютно, есть кому убранство наводить, – кивнул на Ксению.

– Все стараемся порядок поддерживать, чистоту уважаем, оттого и уютно. – Фёкла развела руки в стороны ладонями кверху.

– А каково, по службе зашли, неуж воочию обзнакомиться с поселенцами, аль ответ от нас нужен какой? – спросил дед Савелий, спеша узнать причину визита непрошеного гостя.

– Отчасти и так и эдак, однако следует познавать ближе всякого в резиденции, сведения поправлять в документах. По последнему нужда и привела – полных данных в канцелярии недостаёт, – надуманно произнёс урядник, ни на грош не устыдившись лжи. – Всего-то понадобится заполнить кое-какой формуляр, где со слов, где сами изложите. Всем хором нет нужды до канцелярии, достаточно внучке вашей проследовать со мной, там и дополним бумаги прописями. Уж извините, служба есть служба, директивы обязывают.

– Вроде всё с нас ранее описали, но раз так пристало, сходи, Ксения, с господином урядником, разъясни подробности, кто мы и откуда заехали, пущай впишут. – Дед глянул на внучку.

Ксения накинула на себя платок и в сопровождении урядника вышла из дому.

«Чего там за нами недосказанное?..» – с недоумением подумалось деду Савелию.

По прибытии в канцелярию Мыльников усадил Ксению на стул с кожаным покрытием, проявляя максимум внимания и уважительности, в этом прилагал всё умение и усердие.

Ксения сидела на стуле за столом против урядника и от его форменного одеяния и непривычного пребывания в столь таинственной конторе стеснительно глядела на поведение начальника, обладающего местной властью.

Мыльников налил два стакана чаю, один поставил перед девушкой.

– Угощайтесь, – пригласил Мыльников и уселся в роскошное кресло исправника, хотелось придать свою значимость. Так поступить позволяло отсутствие Святослава Герасимовича. Сегодня рано утром он выехал в контору Компании, на Накатами, и обещал вернуться завтра, к исходу дня.

– Да что вы, господин офицер, что вы, неможно так, неловко мне крайне.

– Не стесняйтесь, оставьте волнения и пейте со сладостями, уж уважьте. И давайте оставим формальности, откажемся от выражения «господин офицер» и вообще забудем, что перед вами помощник исправника, обращайтесь проще – Степан Тарасович, а приятнее было бы слышать из ваших уст одно имя – Степан, звучит, вроде как по-домашнему.

– Да полно вам, неловко же, господь с вами, – рделась Ксения от предложенного угощения и облагороженного обращения.

Мыльников оценивающе разглядывал девушку и не мог отвести взгляд. Перед ним сидело воздушное создание невиданной красоты. Той красоты, в которую невозможно поверить. Она внеземная, совершенство природы, способная озарить лучезарным светом окружающее пространство. Одухотворённые задумчивые голубые глаза были настолько прекрасны и глубоки, что вызывало волнительный трепет, отчего урядник боялся потерять дар речи. У Мыльникова в голове пронеслись все девушки, которых он знал, с которыми общался, и вообще из случайных встреч с какой-либо. Собери их всех в одну большую компанию, Ксения затмила бы их всех разом. Пред ним яркое совершенство, от которого невозможно оторвать взгляд. Его прельщали алые губы девушки, схожие с лепестками алой розы, они влекли и искушали его так, что он еле сдерживал свой порыв прикоснуться к ним. А как она говорила – мягким голосом, словно журчал ручеёк, слова исходили из её уст с таким приятным шелестом, что хотелось слушать и внимать. Но не за этим пригласил Мыльников Ксению, не ради созерцать её облик, а иное, сокровенное, затронувшее его душу.

– Смущение вам к лицу, вы представляете собой яркий цветок в этой сибирской глуши. Вам впору жить бы в центре губернии, а то и в Санкт-Петербурге, там ваше занятие.

– Ну, так прямо и скажете, в краску вгоняете, – краснела девушка в замешательстве, не зная, как себя вести.

– Напрасно смущаетесь, по-приятельски с вами разговор веду, и пейте чай с московскими карамельками, а я пока извлеку из шкафа формуляр и расположусь для написания.

Мыльников для видимости, но с деловитостью достал лист бумаги, присел за стол, обмакнул перо в чернила и принялся писать, сопровождая голосом:

– Сего дня со слов поселенки Ксении Семёновны Подкорытовой внесены уточняющие сведения о точности времени покинутого совместно с родственными душами места прежнего жительства и прибытия в Бодайбинскую резиденцию. – На этом Мыльников отложил ручку и оставил в покое ненужную ни для кого бумагу с озвученной записью. Покинет девушка канцелярию, и он тут же избавится от никчёмной бумаги – порвёт на клочки и выбросит для сожжения, чтобы не допустить её обнаружения Ракитниковым, если тот её прочтёт, вызовет недоумение и усмешку, больше того, задаст вопросы, и можно оказаться в нелепом положении.

Общие сведения о поселенцах и так имелись в конторских книгах Компании, и при необходимости можно было ими воспользоваться. Но здесь требовался уряднику повод для общения, из которого не терпелось извлечь пользу.

– Смотрю на вас, Ксения, и думаю, чего так, девушка складная, а не в замужестве, или Семён Савельевич не позволяет?

– Вы меня всё боле в неловкость вводите, – так и не притронувшись к угощению, продолжала смущаться Ксения.

– Вопрос-то житейский, обыденный и нет особенности в том. Вот я, например, холост, в браке не состоял, а время подпирает, семейством пора обзаводиться, и тому положение и карьера способствуют. Вас, Ксения, прямо-таки и без сомнений в жёны взял бы, уважаемой дамой слыли бы на всю резиденцию, со вниманием люди встречали и провожали бы, где случалось появляться вам, уж как поклоны бы вам отвешивали.

– Что вы такое излагаете, уж от волнения говорить мне до невозможности трудно, и не желаю слушать вас о том, – найдя в себе силы, возмутилась Ксения.

– Слыхал, слыхал, вроде уделяет вам внимание некий Никита Огородников, так разве он достоин вас?

– Никита Огородников мой жених, третьего дня назад мы помолвлены, – приподнялась Ксения.

– Присядьте, что ж так взволновались, никто не собирается отнять вашего жениха. Помолвлены – не значит уже в браке, пока не под венцом, так и слова пустые.

– Не пустые, мы любим друг дружку. – Ксения вскинула строгие глаза, и розовая краска на лице сменилась на алую, уподобилась будто лебёдушке, защищавшей своё гнездо. Даже в негодовании Ксения выглядела неприступной крепостью.

– К слову выложил, а вы готовы меня очами обжечь. К чему вам Никита, задумайтесь, какой с него прок, крестьянин от роду, здесь рабочий, ну, в смотрители выбился, велика ли заслуга. Сегодня бугорок, а завтра снова с землёй сровняют. Жить с ним – одна маета вас ожидает. Поверьте, не пара он вам, не пара.

– Это наша вдвоём забота, как быть. А вам не пристало меня поучать, коль известила: помолвлены мы. Уж запишите со слов моих, чего требуется, и отпустите меня.

Резкая смена настроения Ксении заставила Мыльникова остепениться, негоже с места в карьер наступать, насел на сокровенные чувства, вмиг и к негодованию вынудил.

– Так разволновались, прямо и не смею задерживать вас, Ксения. Как-нибудь в другой раз в канцелярию пригласим, а сейчас не серчайте на меня. Я ведь от искренности выразился. Нравитесь вы мне, вот и высказался на почве дум своих. Вырвалось в порыве, а потому и простить меня можно, я же человек, а человеку свойственно говорить, о чём думает. Наговорил, наговорил вам, выложил мысли, и теперь самому совестно и преклоняюсь пред вашей твёрдостью в выборе попутчика. Мне остаётся только мечтать в поисках прелестной девушки. А вам желаю счастья с будущим супругом, и простите меня за слова мои, хотя и были искренние. – Мыльников сделал паузу, используя возможность глянуть в глаза девушке, и мягко обратился: – Просил бы вас не извещать родных о нашей беседе, ни к чему их вводить в расстройство. Слухи могут дойти и до жениха вашего, незачем душу ему бередить, да и слухи обрасти могут глупостями, кривотолками и вам же в убыток обернутся. Вы меня понимаете? Ещё раз извините и забудьте, чего тут вам наговорил.

– Вы меня извиняйте, вспылила я, жених мой Никита, как же я могу сдержаться и слушать речи другие?! – поспешила ответить Ксения, боясь, как бы обидевшийся урядник не затаил злобу, не задумал чего худого против отца, дедушки и бабушки, а то и Никиты, всё ж власть, а к ней с аккуратностью относиться следует. – Господин урядник, понимаю и не посмею кому-либо и словом обмолвиться, ни к чему, не дай бог, о вас плохо подумают и меня оговорят, поняв неверно.

– Вы, Ксения, умная девушка, не встречал подобие, – последнее произнёс Мыльников, препровождая гостью к выходу.

Успокоившись, Ксения всё же в неприятном расположении духа покинула стены канцелярии. Обернулась на здание, сейчас оно показалось ей неприветливым и даже устрашающим от только что закончившегося неприятного для неё диалога с Мыльниковым. Шла по улице, окунувшись в думы.

«Каков урядник, а, в женихи набивается! Против Никиты гроша не стоишь. Чиновник, так и думает, всё дозволено, пущай за ссыльными пригляд ведёт, а не на чужое счастье замахивается. А говорить никому не стану, то во вред, Никита вспылит на урядника, а тот в отместку устроит чего неладное, и буду каяться…»

Мыльников же размышлял по-своему: «Смотри какова, вспылила, как любовь к жениху потревожил, вскипела, не сдержалась. Не был бы при погонах, так налетела бы глаза царапать, а то и по щеке ладошку приложить. Ладно, удалилась вроде без обиды и смолчит, не дура. Погодь, милашка, ты ещё и на поклон до меня явишься, ишь нрав проявила…»

Из встречи с Ксенией Мыльников с твёрдостью усвоил: идти и просить её руки у Семёна Подкорытова смысла нет, на порог пустит, а просьбе даст отворот. Помолвку разрушать ни отец, ни старики не позволят, на том стоит и невеста. А узнает Огородников, так кто его знает, руки распустит, со стыда сгорю перед всей резиденцией, до приисков разнесётся, а Ракитников крайнее недовольство проявит. За рукоприкладство, если дойдёт до этого со стороны жениха, разумеется, осудят его – на власть поднялся, а много ль присудят? Ещё более осерчает девица в мою сторону, совсем не подойдёшь. Нет, тут другой подход нужен, особый.

Наряду со службой урядника теперь мучило другое, как отлучить Огородникова от Ксении, как увести его в сторону. Ворошил в голове разные мысли, одна другой хитрее, но всё не то, не имели должного завершения. Перебирал в уме то, что ранее слышал от сослуживцев и знакомых, в каких кто бывал любовных переделках, кто и как строил интриги, чтобы завоевать сердца дам, запугать конкурентов, поклонников. Но всё не то, не так вырисовывалось, нужен иной подход.

Дошли суждения и до крайности – войти в сговор с отъявленными преступниками, подговорить на лишение жизни Огородникова, а тем дать послабление – замолвить прошением в снижении срока принудительного отбывания. Устроят-то без посторонних глаз, так и мраком его смерть накроется. Но и тут надвое выходит. Огородников силы недюжинной, вдруг увернётся и сомнёт налётчиков, а те и укажут, кто поручение дал. А убьют Никиту, опять не складно – эти же черти и шантажировать начнут, а то и нож меж рёбер воткнут – и закончил Степан Мыльников карьеру на том. Отмёл и эту идею, уж больно шаткая и опасная, хотя и прельщала – убили, и нет конкурента. «Поплачется, погрустит Ксения и забудется, а там и обхаживай, где словом ласковым и через родителя, а где и припугнуть чем, силой наедине овладеть, превосходство-то над ней имеется – власть мне дана, на то она и власть! Жаловаться не посмеет, устрашится, устыдится, потом стерпится-слюбится, бабы, они отходчивы, к тому же не за рабочего под венец пойдёт, а за офицера», – рассудил Мыльников, но идею с убийством оставил.

И всё же родилась дьявольская подсказка, край подлая, но и надёжная, она и зацепила Мыльникова всеми фибрами, овладела всей головой. Слетела с плеч гнетущая тяжесть в поисках выхода, а как нашёл, так сразу и отлегло, повеселел. «Вот оно, за что цеплять надобно!» – восклицал урядник.

Выхаживая по окрестностям резиденции, Мыльников не раз встречал Ксению, приветствовал, широко улыбаясь, выказывая доброжелательность. Будто никакой совместной встречи ранее и оставшегося в памяти разговора меж ними и не было. Увиделись мимоходом и на том разошлись. Однако душа урядника при этом трепетала от засевшей внутри любви и ныла от бессилия сделать её взаимной, нет такого рычага – стрелки переведёшь – и сразу растает, обнимет горячо.

В канцелярию после того дня ни Ксению, никого из родных не вызывали, вроде как забыли о существовании семейства Подкорытовых.