В палате было душно. Июльская жара через настежь открытые окна заползала под нижнюю рубашку, простынь. Подушка взмокла от пота. Лежать стало невмоготу. Баур кое-как уселся в кровати, подложив под левый локоть одеяло с подушкой, и написал новое письмо жене:

«Милая моя Мари, добрый день!

Хотелось бы думать, что у тебя и наших девочек он, действительно, добрый. Пишу, видимо, уже двадцатое безответное письмо. Мари, вины твоей в том нет, я это знаю. Просто русские не пропускают мои письма к тебе, маме, брату, сестрам. Я не знаю, зачем они так делают. Некоторые мои коллеги по несчастью плена и ранения, тоже генералы, стали получать письма из Германии. Возможно, русские полагают, что я, личный пилот фюрера, как-то связан с каким-то мифическим Гитлером (они считают, что фюрер чудесным образом спасся и находится вне пределов Германии), могу сообщить ему некую секретную информацию. Бред, конечно. Но факт остается фактом, переписки я лишен до сих пор.

Кормят хорошо. Признаюсь, я плохо представлял себе русскую кухню. Конечно, лагерный госпиталь не ресторан, но питание разнообразное. Мне особенно нравятся их супы: щи, борщи, с макаронами. Но вот немецкий густой гороховый суп гораздо вкуснее. На второе подают отличные каши со сливочным маслом: гречневую, пшенную, пшеничную, перловую (эту кашу русские отчего-то не уважают и презрительно называют “шрапнелью”), вареный картофель, макароны с мясом (конечно, из тушенки), рыбой и очень вкусной и жирной сельдью (говорят, каспийской и дальневосточной). На третье – компот из сухофруктов, кисель или чай. Я откровенно восхищен очень вкусным русским хлебом, как черным, ржаным, так и белым, пшеничным. Их сливочное масло жирное и очень приятное на вкус, такого масла я нигде и никогда в Германии не встречал.

Милая Мари! Как же я скучаю по тебе, по нашим девочкам! Напиши мне о себе, о них, о маме. Мне думается, тех денег в долларах и фунтах, которые хранятся в хорошо тебе известном месте, должно вам хватить на довольно продолжительное время. Если все же возникнут трудности, продай наш дом, и переезжайте в наше австрийское гнездышко. Полагаю, там вам будет спокойнее.

Обнимаю тебя и целую.

Твой Ганс».

Баур заклеил почтовый конверт и передал его тут же вошедшему Мишу, будто ждавшему за дверью, когда шеф закончит письмо.

– Миш, попытайтесь его отправить сегодня от своего имени. Как прошла ночь? Вас больше не допрашивали?

– Слава богу, господин группенфюрер, пока не трогали. В госпитале появились новые люди. Утром доставили из какого-то лагеря генерал-майора Левервольде, помните, в люфтваффе он командовал парашютно-десантной дивизией? Говорят, был тяжело ранен под Потсдамом в ногу.

– Да, я хорошо знал генерала. Жаль его. Смелый, отчаянный человек. Гиммлер в свое время приглашал его перейти в ваффен СС на должность руководителя разведывательно-диверсионными операциями. Но это, Миш, между нами. Русские ничего не должны знать о генерале.

– Обижаете, господин группенфюрер. Уверяю вас, Миш – могила. Да, поступил ещё один человек, выдающий себя за подполковника инженерных войск. Он тоже тяжело ранен. Но, господин группенфюрер, я его сразу узнал. Это штандартенфюрер СС Гротек, связной рейхсфюрера СС.

– Выясните, Миш, в каком он состоянии, и держите меня в курсе. То же и о генерале Левервольде.

После ухода Миша и очередной перевязки в палате появился майор НКВД. Немолодой, коренастый, с приятным лицом, почти лысый. От него исходил запах незнакомого одеколона, в котором чувствовался табак и кориандр, любимый запах Баура. Острым, словно бритва, взглядом он окинул палату.

– Разрешите представиться, майор госбезопасности Зотов, – майор на удивление прекрасно говорил по-немецки, словно коренной саксонец или тюрингец. – Специально из Москвы ради вас прилетел. Кстати, Баур, вам привет от ваших хороших друзей, штурмбаннфюреров СС Линге и Гюнше.

Адъютант фюрера Гюнше и камер-лакей Линге никогда не были друзьями Баура. Их ничего не связывало, кроме долгого сидения в фюрербункере, ежевечернего кофе с коньяком и пустой болтовни о ежеминутных изменениях в настроении фюрера. Линге был обычным царедворцем, сплетником и мелким интриганом. Гюнше, успевший повоевать на Восточном фронте, получивший Железный крест, как говорили, вполне заслуженно, отличался выдержкой, собранностью и дисциплиной. Он никогда не позволял себе высокомерные выходки, свойственные адъютантам, был скромен и учтив. Но, странное дело, оба почему-то всегда с особым почтением относились к нему, Бауру. Он не помнил случая, чтобы ему когда-либо приходилось ждать в приёмной фюрера, если возникали какие-либо вопросы. Баур слышал, что Гюнше и Линге одно время находились в этом же лагере, но вскоре их отправили в Москву в какую-то главную тюрьму НКВД. Он, наконец, сосредоточился и ответил майору:

– Гюнше и Линге никогда не были моими друзьями, господин майор. Но за привет, если таковой действительно передавался, большое спасибо.

– Баур, мне известно, что в самом начале вашего пленения вы давали показания сотрудникам военной контрразведки Смерш 1-го Белорусского фронта. Я знаком с теми протоколами допросов. Многое из того, о чем вы поведали моим военным коллегам, хотелось бы уточнить, по некоторым вопросам не согласиться с вами, а кое-что поставить вам в вину, как ложную информацию.

– Я вас слушаю, господин майор.

– Вы дали показания о том, что самолёты вашей правительственной эскадрильи базировались в Темпельхофе. А разве в Рехлине они не базировались?

– А я никогда и не отрицал этого. Конечно, базировались.

– Почему машины одной эскадрильи базировались сразу на двух аэродромах? В люфтваффе ведь такой порядок не был принят.

– Правительственная эскадрилья никогда не входила в состав люфтваффе, и установленный Герингом и Мильхом порядок на нас не распространялся. Кроме того, все мои самолёты не могли разместиться на одном аэродроме. Вы забыли ещё аэродром в Тутове, там тоже базировалась часть эскадрильи.

– Убедительно, но не до конца. Не связано ли это с тем, что вы страховались, ну, скажем так, чтобы маскировать вылеты Гитлера.

– Конечно, страховались. Система безопасности фюрера создавалась годами офицерами СД совместно со мной. Любой вылет фюрера всегда был строго засекречен. Он мог осуществляться как из Рехлина, так и из Темпельхова, Тутова, Гатова, а если требовались особые условия безопасности, и с иных аэродромов, расположенных под Берлином. А разве лётчики руководителей СССР совершают полёты, не соблюдая мер безопасности, не страхуясь от случайностей?

Майор ухмыльнулся, сделал запись в форменном бланке.

– Конечно, Баур, вы правы. Безопасность руководителей превыше всего. В любой стране. Расскажите о модельном составе своей эскадрильи. На каких машинах летали Гитлер, Геринг, Геббельс, Гиммлер, Кальтенбруннер, высшие руководители вермахта?

– Эскадрилья состояла из двух отрядов. Один осуществлял перевозку только первых лиц, вы их назвали, и он был укомплектован пассажирскими самолётами повышенной комфортности «Ju-52», «Ju-90», «Focke-Wulf FW-200C Condor», и «Ju-88 SS1», переделанный из бомбардировщика в пассажирский. В другом отряде состояли машины малой вместимости и меньшего комфорта, обслуживавшие большинство рейхсминистров, высших лиц вермахта, ВМС, СС, а также выполнявшие задачи самолётов связи. Отряд имел такие машины, как «Si-204», «Ar-68H», «Klemm Kk-31/32», «Ju-160», «Bf-108 Taifun», «Fiseler Fi-156 Storch».

– Каким самолётом постоянно пользовался Гитлер?

– Фюрер любил старый, испытанный и очень прочный «Ju-52». Но с сорок второго года часто летал и на четырёхмоторном комфортном «Focke-Wulf FW-200C Condor».

– Вы давали показания о том, что именно этими машинами в апреле вывозились грузы в Баварию по личному распоряжению Гитлера.

– Да, в основном «Кондорами».

– Назовите эти грузы.

– Я этого не знаю.

– Послушайте, Баур, неужели кто-либо поверит в то, что командир специальной правительственной эскадрильи не знал о характере груза, перевозимого его машинами?

– Повторяю, господин майор, я этого не знаю. Мне никто и никогда не сообщал о характере груза. Погрузку ящиков всегда производили и охраняли подразделения СС. Я никогда лично не присутствовал при погрузке.

– Да, нам это известно. Ладно, Баур, переменим тему. Какой дальностью полёта обладали «Кондоры» вашей эскадрильи?

– Я понимаю скрытый смысл вашего вопроса. Вы продолжаете считать, что фюрер спасся, улетев самолётом в некую дальнюю страну?

По лицу майора пробежала чуть уловимая волна раздражения, и он, изобразив служебную улыбку одними кончиками губ, поднял холодные, полные ненависти глаза, словно приставив ко лбу Баура два ствола взведённых пистолетов.

– Что мы считаем, Баур, вас не касается. Повторяю свой вопрос: какова дальность полёта «Кондора»?

– Стандартная – около 3000 километров. Если же выбросить всё из салона, принять на борт не более пяти пассажиров и установить в нём дополнительные топливные баки, порядка 7000 километров.

– То есть он вполне может дотянуть без дозаправки, ну, скажем, до Индии?

– Может.

– Или от Мадрида, к примеру, до побережья Аргентины?

– Может, но с дозаправкой на Канарских островах. И то на подходе к побережью баки будут пустыми, машине, возможно, потребуется экстренная посадка.

– Баур, вы лично видели трупы Гитлера и Евы Браун?

– Нет, не видел.

– А с кем-либо из эсэсовцев, якобы сжигавшими трупы, говорили?

– Нет, не говорил.

– Почему? Так сильно верили в смерть Гитлера? Или не верили, зная про дешёвую инсценировку самоубийства?

Теперь невесело ухмылялся Баур.

– Видите ли, господин майор, фюрер был неординарной, исключительной личностью. Нравится вам или нет, но это факт. Для него крах рейха олицетворял его собственный крах, как вождя, как личности. Он не мог никуда бежать, как заяц. Все, что было за гранью созданного им рейха, выглядело для него мелким, жалким, ничтожным. Он уже никому не верил, был глубоко разочарован в немцах. Будущего для него не существовало.

– Красиво, Баур, и патетично. Правда, нечто подобное я уже слышал из уст ваших коллег, Раттенхубера, Монке, Линге, Гюнше.

– Значит, я не один так думаю.

– Нет, Баур, думаю, всё не так. Всё очень смахивает на сговор генералов и офицеров СС, наиболее близких Гитлеру, – майор стал собирать карандаши и бумагу в сумку, разложил перед Бауром страницы протокола допроса, пометив галочками места для подписи. – Собственно говоря, вы сегодня подтвердили версию бегства Гитлера из Берлина.

– Никакой версии я не подтверждал. И ничего подписывать не буду.

– А вы прочитайте внимательно. Там только то, что вы сказали.

Баур быстро пробежал глазами страницы протокола. Всё верно. Ничего лишнего. Он подписал каждую страницу.

– Вы трупов не видели, подтвердить смерть Гитлера не можете, информацию о самоубийстве и сожжении трупов черпали от людей, которые тоже ничего не видели. Следовательно, не можете и опровергнуть того, что Гитлер жив, здоров и пьёт пиво где-то вдали от поверженного рейха.

Майор весело глядел на насупившегося Баура. Уже на пороге палаты он с притворным чувством жалости заключил:

– Зря вы так, Баур, зря упрямитесь. Ну, признали бы, что Гитлер сбежал, всем стало бы легче. И письма бы ваши пошли по назначению, и посылки от родных получали бы. Сдался вам этот Гитлер, прям не знаю!