В кабинете оперуполномоченного контрразведки Смерш военной комендатуры в Рослау под охраной солдата комендантского взвода Савельева ожидал заместитель главного инженера судостроительного завода Йоган Бурхольд. Высокий, худой, с вытянутым лицом и впалыми щеками, почти лысый, Бурхольд, одетый в мешковатый чёрный костюм с белой, плохо выглаженной сорочкой, глядел на Савельева глазами полными страха. Его крупные, в полиартритных узлах руки, сцеплённые на животе, чуть подрагивали. Савельев представился, занял место за столом, указал переводчице место за другим столом, велев ей вести запись, начал разговор:

– Господин Бурхольд, я хотел бы поговорить с вами о вопросах, представляющих государственную тайну, поэтому вам необходимо подписать вот этот документ, – он положил перед инженером бланк подписки о неразглашении. – Сразу замечу, чтобы между нами не было недомолвок, это не допрос, а беседа. От того, как мы оценим вашу искренность и полноту представленных вами сведений, будет зависеть ваша дальнейшая судьба: продолжим ли беседовать, или начнутся допросы.

Бурхольд, не читая, расписался в бланке подписки, криво усмехнулся и скрипучим голосом произнёс:

– Насколько я понимаю, господин подполковник, вам известно о том, что я состоял секретным сотрудником гестапо?

– Нам это известно.

– А известно ли вам, как я им стал? Или лучше сказать, как меня им сделали?

– Думаю, Бурхольд, так бы сказали все секретные сотрудники гестапо. У меня нет времени выслушивать ваши объяснения. Но, – Савельев заметил, как лицо немца приобрело пепельный оттенок, как он весь обмяк, упёрся локтями в колени и положил голову на ладони, – но я готов, если вы это сделаете кратко и лаконично.

Не меняя позы, Бурхольд поблагодарил и начал:

– У меня есть дочь, Гердтруда, ей тридцать два года. До прихода нацистов к власти она училась в Лейпцигском университете, готовилась стать историком немецкой литературы. Ей оставался один год, всего один год. Как и многие студенты, она состояла в молодёжной организации Социал-демократической партии Германии, была активисткой. В октябре тридцать третьего её арестовали и отправили в концлагерь Брайтенау. Позже меня вызвали в гестапо и предложили в обмен на её освобождение подписать согласие о секретном сотрудничестве. Думаю, любой отец поступил бы также, я подписал.

Бурхольд выпрямился, повернул голову к окну и умок. Молчание затягивалось, но он не шевелился, словно онемев. Его опустошённый взгляд устремился куда-то ввысь, в чистое и прозрачное летнее небо. Он ни разу не моргнул. Савельев кашлянул. Никакой реакции.

– Господин Бурхольд, я вас слушаю.

– Прошу прощенья, – словно очнувшись от тяжелого сна, почти прошептал немец, – прошу прощенья. У вас не будет глотка воды?

Переводчица подала стакан, и Бурхольд запил какое-то лекарство.

– Прошу прощенья, господин подполковник. Они её выпустили. Инвалидом. Они переломали ей ноги. Она парализована уже почти двенадцать лет. В тридцать шестом скончалась её мать, моя супруга. Обо всём этом знает весь Рослау, да и Дессау, думаю, тоже. За все эти годы я никого не выдал гестапо, не написал ни одного рапорта. Если вы владеете документами городского отдела гестапо, сумеете без труда проверить сказанное мной.

– Мне искренне жаль вашу дочь и вашу супругу. Сведения о вас в архиве городского отдела гестапо мы, безусловно, проверим. Полагаю, то, что вы сейчас рассказали, в некотором смысле поможет нашей с вами беседе. Скажите, ваш судостроительный завод в последние годы ведь работал на авиационную промышленность? Конкретно – на заводы Юнкерса?

– Да, с тридцать девятого года мы стали выполнять заказы по изготовлению металлических фюзеляжей для бомбардировщиков и штурмовиков. А в сорок первом полностью перешли на эту продукцию. Я лично отвечал за неё.

– Следовательно, вы осведомлены о ведущих сотрудниках заводов Юнкерса в Дессау?

– Конечно, господин подполковник, я с ними тесно сотрудничал.

– По вашим сведениям, кто-либо из них остался в Дессау, Рослау или ещё где то рядом?

– Знаете, во время вашего наступления многие бежали на запад. Но многие и остались. Я точно знаю, например, что доктор Бааде, директор опытного завода в Дессау, остался, хотя его дом, как собственно и весь город, разрушен американской и английской авиацией. Думаю, когда в Дессау пришли американцы, они наверняка стали искать сотрудников заводов Юнкерса. И, видимо, кто-то согласился сотрудничать с ними. Людям, как вы понимаете, надо кормить семьи.

– Понимаю. Скоро американские войска отойдут на запад, и вся Тюрингия и Саксония будут в советской зоне оккупации. Но мы ждать не можем, нам эти люди сейчас нужны. Вы можете подготовить список сотрудников, которые по вашим сведениям остались, указав, по возможности, их места жительства?

– Постараюсь. Думаю, смогу.

– Сколько времени это займёт?

– Ну, неделю, наверное.

– Нет, это очень долго. Давайте договоримся так, как только у вас появится первый, пусть и небольшой список ведущих сотрудников, немедленно звоните мне, а если меня не будет, моему заместителю, – Савельев на вырванном из блокнота листке написал телефоны с фамилиями и передал Бурхольду. – Теперь о вас. Мы готовы после проверки архива гестапо предоставить вам вполне достойную работу. Думаю, мы сможем оказать и врачебную помощь вашей дочери.

Бурхольд вскочил со стула и низко поклонился. Он схватил руку Савельева и стал её трясти, приговаривая:

– Спасибо! Сохрани и облагодетельствуй вас Господь! Вы благородный и гуманный человек, Бог тому свидетель.

– Успокойтесь, Бурхольд. Лучше подпишите вот этот документ.

– А что это? – Бурхольд трясущимися руками взял бумагу и стал читать. – Подписка о сотрудничестве с советской военной контрразведкой?

– Да, подписка о сотрудничестве. Об этом никто не должен знать, в том числе и ваша дочь.

– А, да что там! Мне не впервые такое подписывать. – Он размашисто поставил свою подпись.

– Вы свободны, – Савельев встал и протянул инженеру руку, – жду первой вашей информации.

Покидая здание, Савельев велел старшему лейтенанту, оперуполномоченному Смерш городской военной комендатуры, установить за Бурхольдом наружное наблюдение.

– Товарищ подполковник, – взмолился оперуполномоченный, – да у меня людей – кот наплакал!

– Людьми поможем. И запомни, дорогой, каждый шаг немца должен быть отражён в твоём рапорте.

– А если он за Эльбу, к американцам двинет?

– За Эльбу пойдёшь вслед за ним.

В штабе Савельева ждал майор Снигирёв.

– Много интересного, Александр Васильевич. А поляк-то наш – парень непростой, – Снигирёв положил перед Савельевым несколько страниц и фотографий. – Был я в Буркау, поработал с польскими особистами и нашими советниками в отделе контрразведки штаба 2-й Польской армии. Заготовительное подразделение поляков, действительно, имеется, и оно шарит в нашем районе, в этом информация центра верна. Но вот что любопытно, подразделение это – всего ничего, два десятка бойцов с двумя трофейными грузовиками. Нет у них никаких «студебеккеров». И автоматов «ППС» всего два, у остальных солдат винтовки. И командует ими капитан Эдвард Квятковский, а не майор Иероним Вертишек. А этот самый Вертишек сидит в штабе и руководит семью подразделениями заготовителей. Я встретился с ним, мужик вроде нормальный, готовится полк под командование принять, собирается весной ехать в Москву, поступать в академию имени Фрунзе. Кстати, «Красную Звезду» из рук самого маршала Конева получил.

– Погоди, Иван Иванович, давай Губенко вызовем, пусть ещё раз нам про того майора расскажет, – Савельев дал поручение дежурному, и через десять минут прибыл Губенко.

– Павел Васильевич, – Снигирёв придвинул к майору несколько снимков, – это тот польский майор, которого ты прижучил?

Губенко одну за другой повертел фотографии.

– Нет, это не он. Тот был постарше и пофорсистее. Я ещё удивился, откуда у поляка такие новенькие коричневый ремень с портупеей, кобура и полевая сумка? Да и мундир с иголочки. Их же снабжают из наших складов. А кто это на фотографии?

– Настоящий майор Вертишек, – Снигирёв сгрёб фотографии в папку, – жаль, не задержал ты их.

– Так кто же знал? Скандала боялся. – Губенко весь покрылся испариной.

– Павел Васильевич, – приказал Савельев, – охрану объектов и городка усилить, всех подозрительных, особенно поляков, задерживать до выяснения личностей, договорись с комендатурой об увеличении числа комендантских патрулей и помоги им людьми, организуй хорошо вооружённые передвижные патрули на грузовых машинах, обшарь всё в радиусе двадцати километров, установи наблюдение за берегом Эльбы. Докладывать нам со Снигирёвым каждый день. Выполняй.

После того как ушёл Губенко, Савельев спросил Снигирёва:

– Что с агентурой за Эльбой? Кроме тех двух, о которых ты докладывал, есть вербовки?

Оперативники группы Савельева уже месяц не покладая рук трудились за Эльбой, в американской зоне оккупации, стараясь создать агентурную сеть из немцев. Завербовать пока удалось почтового служащего, уличив его в сотрудничестве с гестапо (Савельев который раз с благодарностью вспоминал армейских разведчиков, добывших архив гестапо района Дессау-Рослау), и кочегара городской котельной, отставного обер-ефрейтора, вернувшегося с фронта инвалидом. Но поставленные ими сведенья не имели цены. Почтальон составил список уцелевших домов, где проживали рабочие и инженерно-технический состав испытательного завода Юнкерса. Теперь оперативники Смерш, втайне от американской контрразведки, прочёсывали дом за домом, выявляя их жильцов. А кочегар нарисовал план размещения тайников, где, по его сведениям, могли быть укрыты станки, ценное оборудование, приборы, документы.

Надо сказать, американцы тоже хлеб даром не ели. Вербовали, кого могли, опирались на бывших секретных сотрудников гестапо, служащих криминальной полиции и полиции порядка. У них повсюду были свои «уши» и «глаза»: на стихийно расплодившихся «блошиных» рынках, в пивных, гаштетах, среди рабочих бригад военнопленных, разбиравших завалы домов и заводских построек. Кроме того, в американской контрразведке работало много людей, прекрасно владевших немецким, да и русским тоже.

– Есть, Александр Васильевич, – Снигирёв передал командиру листок со списком лиц, – и довольно удачные. Красным карандашом отмечены работники заводов Юнкерса, их в списке пять, зелёным карандашом, таких четверо, бывшие полицейские, завербованные американцами.

Савельев недоверчиво поглядел на Снигирёва.

– Сдадут ведь нас. Полицейским это ведь раз плюнуть.

– Не сдадут. Семьи их здесь, в Рослау. А, во-вторых, они прекрасно знают о скором уходе американцев. Да и платят им союзники, мягко говоря, не очень: по пять долларов в неделю. Мы им предложили семь с полтиной. Кроме того, они боятся предстоящих процедур денацификации, думают, что всех служащих и криминальной полиции, и полиции порядка отправят в американские и советские лагеря. Одним словом, удались двенадцать вербовок.

Савельев рассказал о вербовке Бурхольда.

– Думаю, этот будет помогать сознательно. Хочется в это верить. Интересно, что же это за поляк такой объявился на нашу голову?