12 мая 1945 года

В приёмной дежурный адъютант приветливо поздоровался с Грабиным и Савельевым за руку, сообщив, что генерала срочно вызвали к маршалу Жукову. Но Вадис велел им дожидаться. Пока пили чай, приёмная наполнилась генералами и старшими офицерами, гражданскими лицами. Отворилась дверь. Вадис энергично вошёл и остановился в центре, оглядел присутствовавших. Увидев Грабина с Савельевым, скомандовал:

– Ко мне.

Генерал снял китель, устало опустился в кресло. Разрешил сесть офицерам. Грабин стал доставать из пухлого кожаного портфеля папки с документами.

– По вашим лицам вижу, пришли не с пустыми руками, – генерал нетерпеливо заёрзал. – Докладывайте.

– Товарищ генерал-лейтенант, – Грабин волновался, его выдавал чуть звенящий голос, – считаем, что дело об установлении факта смерти Гитлера и Браун и об идентификации их трупов в целом завершено.

Глаза Вадиса вспыхнули. Он сразу не нашёлся, что ответить. Ему, опытному, как он полагал, оперативнику, было невдомёк, как можно за такой короткий срок, при отсутствии достаточных исходных сведений, в условиях всеобщего хаоса после взятия Берлина, размотать такой сложный клубок. Он весь горел. Его лицо стало покрываться красными пятнами. Он встал, обтерся платком, приоткрыл окно. Слова полковника не вызвали радости, но заронили неосознанную тревогу. В таком состоянии он всегда переходил на «вы».

– Продолжайте, полковник.

– Товарищ генерал-лейтенант, нами выявлено последнее недостающее звено. Мы нашли, задержали и допросили некую Кети Хойзерман, ассистентку профессора Блашке, который на протяжении длительного времени являлся личным стоматологом Гитлера и Браун. А также ортопеда Эхтмана, изготавливавшего этим особам зубные протезы. Ими по памяти были сделаны схемы челюстей Гитлера и Браун. Хойзерман и Эхтман опознали фрагменты челюстей трупов мужчины и женщины, обнаруженных во дворе рейхсканцелярии. Кроме того, благодаря Хойзерман, нам удалось найти рентгеновские снимки челюстей Гитлера и Браун. Так вот, товарищ генерал-лейтенант, – Грабин достал из папки и протянул Вадису документы, – рентгеновские снимки, графические изображения челюстей и сами челюстные фрагменты полностью сходятся. Протоколы допросов Хойзерман и Эхтмана также подтверждают все ортопедические изменения в зубных рядах Гитлера и Браун, в том числе наличие особого вида и формы золотых протезов, изготовленных в последний год. Уверены, товарищ генерал-лейтенант, достоверно установлен факт смерти Гитлера и Браун, и трупы их идентифицированы.

Вадис бегло просмотрел протоколы допросов стоматологов, акты опознания ими фрагментов челюстей, заключение судмедэкспертизы, фотографии и рисунки, долго сидел, насупившись, как будто не замечая офицеров и думая о своём. Вошёл адъютант и поинтересовался, примет ли Вадис прибывшего генерала Берзарина?

– Нет. Извинитесь перед ним за меня.

Когда адъютант затворил дверь, генерал спросил:

– Где Блашке?

– Блашке исчез из Берлина вместе с Морелем, бывшим личным врачом Гитлера, 24 или 25 апреля, – Грабин поглядел на Савельева, как будто прося у него поддержки.

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант? – Савельев встал, одёрнул китель, достал протокол допроса Ганса Баура. Вадис кивнул и велел Савельеву сесть.

– Из показаний допрошенных, в том числе группенфюрера СС Баура, личного пилота Гитлера, – Савельев передал Вадису протокол допроса Баура, – Блашке вылетел 24 апреля из Берлина в Бертехсгаден. Возможно, он задержан там контрразведкой союзников. Было бы правильным сделать им запрос по этому поводу. А если бы они ещё и копию его допроса нам переслали, было бы вообще здорово.

Вадис сделал пометку в блокноте, вернул документы Савельеву и обратился к Грабину:

– Где сейчас эти Хойзерман и Эхтман? Я сам хочу их допросить. Они у вас?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Мы их отпустили по домам, взяв с них подписку о невыезде.

Генерал рассвирепел. Со всей силой треснул кулаком по столу, отчего на пол полетели ручки и карандаши. Он взревел:

– Как отпустили? Под какую такую подписку? Кто разрешил?

– Мы им обещали, товарищ генерал-лейтенант. Да и вернуть их нет никакой проблемы, – Грабин даже растерялся.

– Как это обещали? – не унимался Вадис. – Вы что, совсем сдурели? Вы хоть понимаете, что они наверняка уже сбежали из города или легли на дно. В лучшем случае задержаны оперативниками НКВД. Тогда мне перед Серовым унижаться придется, прося его разрешения на дополнительные допросы. И всё из-за вас, болванов.

Генерал приказал Грабину:

– Звоните своим. Чтобы немедленно нашли и задержали стоматологов.

Грабин позвонил и отдал приказ на задержание Хойзерман и Эхтмана. Но Вадис не успокоился. Теперь он обрушился на Савельева:

– Подполковник! Вы что, чем-то обижены по службе? Или заболели?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, – выпалил Савельев, встав перед Вадисом по стойке «смирно». Гнев генерала застал его врасплох.

– Так почему же тогда всякие дурацкие рапорты пишете? А ваши начальники, – генерал ткнул пальцем в Грабина, – ничего об этом не знают. Вы, что же, не соображаете, что в условиях неоконченной войны, накануне столкновения с Японией никто офицеров военной контрразведки демобилизовывать не собирается?

Вадис нажал кнопку вызова. Вошёл адъютант.

– Коньяку мне.

Адъютант быстро достал из шкафа поднос с бутылкой коньяка, поставил на него три рюмки, блюдце с нарезанным лимоном, приготовился разливать.

– Этим не наливать, – генерал кивнул в сторону офицеров. – Мне налей в стакан и иди.

Он в два глотка опорожнил стакан и убрал в шкаф поднос.

– Пока я отсутствовал, мой зам, генерал Мельников, ваши документы рассмотрел. Но, будучи человеком дальновидным, он в соответствии с приказом Абакумова ваше личное дело направил в Москву. А сегодня мы получили телефонограмму из Главного управления, в которой мне приказано вас, подполковник, направить в распоряжение Главного управления военной контрразведки Смерш. Ну, что, Савельев, рады?

Савельев совершенно не понимал, о чём идет речь. Сглотнув слюну, хриплым голосом спросил:

– Товарищ генерал-лейтенант, можно поинтересоваться: о чём, собственно, вы говорите? Я никаких рапортов не писал. И о приказе товарища Абакумова ничего не знаю.

Генерал с недоверием поглядел на Савельева, вынул из папки документ и положил на стол.

– Читайте на здоровье.

Савельев взял лист бумаги, но от волнения вначале ничего не смог разобрать. Буквы скакали перед глазами. Он с трудом сфокусировал внимание на бланке: «Ленинградский государственный университет». Встряхнул головой, стараясь отбросить нахлынувшее волнение. Собрался и прочитал:

«Начальнику Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР генерал-полковнику тов. Абакумову

Товарищ генерал-полковник! В связи с победным окончанием Великой Отечественной войны, необходимостью подготовки кадров для советской промышленности и науки прошу Вас демобилизовать из рядов Вооруженных сил и направить в распоряжение ректората товарища Савельева Александра Васильевича. Тов. Савельев – один из молодых и талантливых советских учёных-физиков, в чьих знаниях сегодня особенно нуждается страна.

Ректор, профессор А. А. Вознесенский».

Савельев улыбнулся. Он понял, что за этим письмом стоит его научный руководитель, декан физического факультета ЛГУ, заведующий кафедрой оптики, один из основоположников современной спектроскопии профессор Сергей Эдуардович Фриш. Декан спешил вернуть своих оставшихся в живых питомцев.

– Чего это вы улыбаетесь, Савельев? – генерал чуть смягчил тон. – Вы хоть понимаете, что письмо подписано не просто ректором университета, а родным братом первого заместителя председателя Совнаркома товарища Вознесенского Николая Алексеевича?

– Всё понятно, товарищ генерал-лейтенант. Теперь всё понятно. Никакого рапорта никуда я не писал. Рад, конечно, что меня не забыли в университете. Но, поверьте, для меня это письмо – сюрприз. Просто один очень хороший человек и талантливый учёный хочет не растерять своих учеников.

– Профессора Фриша имеете в виду? – уже спокойно спросил генерал.

– А вы его знаете? – удивился Савельев.

– Лично не знаком, но много наслышан о нём положительного. Да, а приказ генерал-полковника о том, чтобы всех старших офицеров контрразведки, имеющих естественнонаучное или техническое университетское образование, таких вот, как вы, академиков хреновых, – Вадис уже совсем по-доброму улыбнулся и крякнул для солидности, – направлять в его распоряжение. Слава богу, у нас их в контрразведке мало. Думаю, подполковник, в Москве разберутся, где вам служить. Но, если не ошибаюсь, вам в скором времени придётся плотно работать с профессором Фришем и другими физиками. И всё благодаря, кстати, вашему Бауру.

Савельев обтёр носовым платком взмокший лоб и шею.

– А можно я никуда не поеду, товарищ генерал-лейтенант?

Вадис недовольно заворчал:

– Нет, мой милый, ничего не выйдет. Я вовсе не желаю ссориться с руководством. Собирайте вещи. Завтра со мной полетите в Москву. Хотя, если честно, мне жаль расставаться с вами, – он повернулся в сторону Грабина. – Вернусь через неделю. Смотри, Грабин, чтобы девятнадцатого числа стоматологи были у тебя. Будем допрашивать. И моли бога, чтобы они не сбежали. После допроса результаты дела доложим маршалу Жукову и генералу Серову. Все документы приведи в порядок и подготовь краткий доклад. А пока помалкивай. Все свободны.

На улице Савельев пытался закурить, но спички ломались. Грабин дал прикурить ему от трофейной зажигалки, закурил сам.

– Держи, Саша, на память, – полковник вложил в ладони Савельеву немецкую никелированную зажигалку. – Пойдём, пройдёмся. Да успокойся ты, наконец. Ну, не знал я ничего об этом письме! Если бы знал, думаешь, не предупредил бы тебя?

Савельев не мог сосредоточиться, не понимал, что говорит Грабин. Голова гудела. Он представить не мог, что будет с ним дальше.

– Успокойся, Савельев. Дело мы сделали. Это главное. А дальше… Мы с тобой люди военные. Где прикажут служить, туда и поедем. Ты ещё совсем молодой. У тебя всё впереди. Жизнь гораздо богаче и интереснее, чем мы её знаем. А что мы с тобой видели? Война, смерть, голод, разруха, горе и слёзы. Думаю, многое изменится. Знаешь что, поехали ко мне. Выпить надо. Позовем Мирошниченко, Лену. Поехали.

Сборы были скорые. Сизова, утирая то и дело рукавом гимнастёрки слёзы, сложила в чемодан вещи Савельева, продукты, заботливо приготовленные старшиной Кухаренко. В дверь постучали. Лена лихорадочно вытерла полотенцем лицо, вскочила на ноги, одёрнула гимнастерку.

– Чего тебе? – спросила она, увидев в двери кислую физиономию старшины Кулешова.

– Товарищ старший лейтенант, пошли, вас там все ждут. Товарищ подполковник волнуется.

– Волновался бы, сам бы пришёл, а не тебя бы послал.

Отвальная была недолгой. Разговор не клеился. Выпили. Пожелали Савельеву, как полагается, удачи на новой службе и разошлись.

Сизова просидела до глубокой ночи в кабинете Савельева, не проронив ни слова. Савельев что-то говорил, постоянно курил, меряя длинными шагами кабинет, гладил её волосы, руки. Она словно окаменела. Ничего не слышала, не понимала слов, не ощущала прикосновений его рук. Когда в кабинет вошел старшина Кулешов и сказал, что пора ехать на аэродром, она с трудом поднялась, опираясь на руку подполковника, вышла во двор. У машины не своим голосом вымолвила:

– Я буду ждать.

«Дуглас» с запущенными двигателями принимал пассажиров. Вадис на приветствие подполковника Савельева только угрюмо кивнул головой и тяжело стал подниматься по трапу. В самолёте было холодно. Савельев укрылся шинелью с головой и попытался уснуть. Но вместо сна перед глазами прыгали, словно кадры фронтовой кинохроники, перемежаясь во времени и пространстве: штурм рейхсканцелярии, бои у Рамушево, прогулка с Сизовой по Берлину, бомбежка под Минском в сорок четвёртом, мамины руки, державшие его голову во время прощания в Ленинграде, допрос Баура…

Савельев стянул с головы шинель, осмотрел салон, освещённый тусклым светом синей лампы, прикрученной над входом в пилотскую кабину. Немногочисленные пассажиры, в том числе и Вадис, спали под монотонный гул двигателей. Через иллюминатор были видны редкие огоньки на проплывавшей внизу земле.

«Что, собственно говоря, произошло? В минуту слабости я подумал, что война окончена, что моя миссия завершена, что я могу вернуться к любимому делу, могу работать, создавать семью. Видимо, Вадис прав, а я нет. Ну, да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Завтра разберёмся. А все же здорово, что мы размотали дело о смерти Гитлера».

Он не знал, что завтра Вадис доложит генерал-полковнику Абакумову предварительные результаты расследования факта гибели Гитлера и Браун, а Абакумов незамедлительно сообщит об этом Сталину. Савельев не мог даже предположить, что Верховный главнокомандующий вызовет заместителя председателя Совнаркома, наркома внутренних дел Л. П. Берию и прикажет ему форсировать проведение операции «Миф» по проверке фактов гибели Гитлера, Геббельса, Евы Браун, генералов Кребса и Бургдорфа. Что по приказу генерал-майора Сиднева 17-я опергруппа НКВД полковника Архипенкова в Берлине приступит к поиску, выявлению, задержанию и допросам лиц, причастных к высшему руководству Третьего рейха, НСДАП, вермахта, люфтваффе, СС и СД, абвера и полиции. Что в оперативном секторе НКВД города Берлина в рамках операции НКВД под кодовым названием «Миф» будет заведено агентурно-розыскное дело на Адольфа Гитлера за № 300919. Что в этой операции задействуют сотни офицеров-оперативников из НКВД, а офицеры военной контрразведки Смерш и войсковой разведки будут оказывать им содействие.

Савельев никогда не узнает о том, что генерал Абакумов, как и обещал, 31 мая доложит Сталину об окончательных результатах расследования, подтверждающего смерть Гитлера. А за пять дней до этого, 26 мая, Сталин в беседе с официальным представителем президента США Гарри Л. Гопкинсом сделает неожиданное для военных контрразведчиков заявление о том, что Гитлер вместе с Геббельсом, Борманом и Кребсом якобы бежали из Берлина и скрываются от союзников.

В сообщении газеты «Правда» от 10 июня Савельев с возмущением прочтёт отчёт о пресс-конференции маршала Жукова и заместителя наркома иностранных дел СССР Вышинского. Жуков на вопрос американского военного корреспондента «Какова судьба Гитлера?» ответит в том смысле, что опознанного трупа Гитлера не нашли и, возможно, Гитлер в самый последний момент улетел из Берлина.

Берия 16 июня доложит Сталину и Молотову версию НКВД о документах контрразведки Смерш по опознанию трупов семьи Геббельс, Гитлера и Евы Браун, о результатах экспертиз, о показаниях допрошенных немцев, задержанных в фюрербункере и в Берлине. Он справедливо обратит внимание на целый ряд противоречий, содержащихся в этих документах. В результате Сталин примет решение о концентрации сил и средств по розыску Гитлера, о сосредоточении всей этой работы под руководством генерал-лейтенанта НКВД Амаяка Кобулова и о передаче ему всех оперативно-розыскных и следственных дел от военной контрразведки Смерш.

Не мог Савельев предположить и того, что не последнюю роль в его судьбе сыграет группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции Ганс Баур, личный пилот Гитлера. Тот Баур, с которым, как казалось подполковнику, он попрощался 9 мая в лагерном госпитале во Франкфурте-на-Одере раз и навсегда.

Савельев уснул. Самолёт нёс его в неизвестность. Там, в Москве, была совсем другая жизнь, кипели иные страсти…