11 мая 1945 года

Большую часть дня Кети Хойзерман провела со специалистами подполковника Шкаравского. В беседе с экспертами, а затем ещё раз письменно она охарактеризовала состояние зубов Гитлера и Евы Браун. Был составлен акт, в котором говорилось: «Гражданка Хойзерман Кети детально описала состояние зубов Гитлера. Её описание совпадает с анатомическими данными ротовой полости вскрытого нами обгоревшего неизвестного мужчины». Хойзерман для Шкаравского снова нарисовала по памяти расположение зубов и протезов Гитлера и Браун, отметив их особенности. Шкаравский, сравнив рисунок, сделанный ею вчера, и новый, пришёл к заключению об их тождественности. Акты экспертизы обгоревших трупов, показания Хойзерман, её рисунки с описаниями зубов были переданы полковнику Грабину.

Зубной техник Фриц Эхтман после допроса, в ходе которого он, как и Хойзерман, по памяти нарисовал схему зубов и протезов Гитлера и Браун, был также направлен к Шкаравскому. В присутствии судебно-медицинских экспертов Эхтман дал подробное описание протезов, особенно отметив специальную конструкцию моста, выполненную им в сорок четвёртом году для Евы Браун. Он обратил внимание на то, что только по одной этой конструкции, которая являлась его патентованным изобретением, можно было идентифицировать челюсти Браун.

Около шестнадцати часов Сизова привела Хойзерман к Грабину. В кабинете находились Савельев, молодой лейтенант-переводчик и ещё три незнакомых офицера. Хойзерман спросила Сизову, не много ли ей чести от такого количества молодых и красивых русских офицеров? Сизова улыбнулась, но промолчала. Грабин пригласил всех за большой приставной стол, усадив Хойзерман в торце. Он дал знак младшему лейтенанту Иванову, и тот положил перед немкой коробку. Она с удивлением и тревогой поглядела на Грабина.

– Открывайте, фрейлейн Хойзерман, – сказал полковник, подбадривая её жестом руки, – открывайте, не бойтесь.

Когда Кети вынула из коробки челюсти и фрагменты зубных протезов, в кабинете воцарилась тишина. Семь пар напряжённых глаз впились в лицо стоматолога. Пять минут, пять неимоверно долгих минут, показавшиеся вечностью, она рассматривала фрагменты, особенно тщательно изучая один зубной мост. Потом разделила фрагменты на две части, одну чуть сдвинула в сторону, положила руку на другую и звонко произнесла:

– Это зубы Гитлера. Дайте нарисованную мною схему.

Она пробежала глазами по переданному ей рисунку, положила его на стол, на рисунок фрагмент челюсти. Её глаза засияли, на щеках появился румянец.

– Господа офицеры! Я с абсолютной уверенностью подтверждаю, это зубы Гитлера. Господа! А вот это зубы Евы Браун, то есть фрау Гитлер, – Хойзерман указала на другую часть, – я в этом почти уверена. Но всё же последнее слово за господином Эхтманом. Именно он делал для неё коронки и мосты.

Ввели Эхтмана. Невысокого роста, круглолицый, с жидкими волосами, зачёсанными наверх, с усталыми глазами, он подошёл к столу, сразу выбрал из отложенной Хойзерман части фрагмент с золотым мостом.

– Это зубы фрау Гитлер. Я могу подтвердить это профессионально.

Уже никто не сдерживал эмоций. Офицеры улыбались, жали друг другу руки. Немцы понимали, что являлись, возможно, главными действующими лицами финала этой исторической драмы, но не знали, как себя вести. Хойзерман взяла под руку Сизову. Эхтману, пережившему вместе с женой и дочкой-подростком осаду и штурм Берлина, все последующие напасти казались сущими пустяками. Он скромно стоял в углу кабинета и тоже улыбался.

Составили акт опознания, все присутствовавшие его подписали. Грабин тут же убрал его и коробку с фрагментами зубов в сейф, вызвал дежурного и приказал накрыть в столовой стол. Он заявил:

– От имени советского командования благодарю вас за ту неоценимую помощь, которую вы оказали следствию. Надеюсь, поставлена последняя точка в расследовании факта гибели Гитлера и Евы Браун. С уверенностью могу заявить, что именно сегодня в этом кабинете завершена самая страшная в истории человечества война. Спасибо вам.

В столовой оживлённо обсуждали успешное, как всем казалось, завершение следствия. Грабин, заметив, что немцы чувствуют себя неловко, отдал приказание выдать им продуктовые наборы, усиленные водкой, взять с них подписку о невыезде из Берлина и сопроводить домой.

Савельев и Сизова проводили немцев до машины. Эхтман, ошалевший от неожиданно свалившегося подарка, уселся на заднее сиденье «виллиса» и, никого не стесняясь, стал доставать содержимое из большой картонной коробки. Он жадно обнюхивал свёртки с колбасой, шпиком, пачки чая, печенья, папирос, с удивлением разглядывал банки с рыбными и мясными консервами. Потом всё осторожно сложил обратно, сопровождая свои действия еле слышным бормотанием. Он забился в угол сидения, поставил коробку на колени, обнял её руками, положил на неё голову и закрыл глаза.

Кети Хойзерман была в хорошем настроении. Она извинилась перед Савельевым за свое поведение при их знакомстве, объясняя свою несдержанность обычным страхом.

– Если бы вы знали, господин подполковник, что мы наслышались о зверствах русских. Я боялась изнасилования, боялась, что меня просто ограбят и убьют. В вас, – улыбаясь, она обвела рукой Савельева, Сизову, младшего лейтенанта Иванова, старшину Кулешова, – я увидела совсем других русских. Вам, фрейлейн обер-лейтенант, – Кети дотронулась до плеча Сизовой, – и вам, господин подполковник, – она сделала книксен Савельеву, – я желаю счастья и любви.

– Будьте и вы счастливой, Кети, – за всех ответила Сизова.

Младший лейтенант Иванов усадил Хойзерман на заднее сиденье, положил рядом коробку с продуктами, сам занял командирское место и, приняв забавно-величественный вид, приказал Кулешову:

– Вперед!

Старшина Кулешов лихо рванул с места и погнал машину по Берлин-Буху в сторону центра. Когда машина остановилась у дома Кети, Иванов подхватил коробку с продуктами, помог немке выбраться и проводил её до квартиры. Через минуту он весь сияющий выскочил из подъезда и радостно объявил Кулешову:

– Остаемся! Фрейлейн Хойзерман приглашает нас на кофе.

– Я тебе останусь! – завопил старшина, схватил Иванова за рукав кителя и рывком втащил в «виллис». – Донжуан хренов. У себя кофе напьёмся. Поехали!

Грабин с Савельевым пили чай и курили.

– Ну, вот и все, дорогой Александр Васильевич, – в голосе Грабина звучала нотка грусти. – Мы с тобой наконец закончили войну. А знаешь, сегодня я почувствовал опустошение в душе. Это как в работе краснодеревщика. Делаешь, делаешь годами дорогой гарнитур, каждую линию в фактуре дерева знаешь, запах его стал родным. А закончишь, пустота внутри остаётся. Будто душу свою вместе с гарнитуром заказчику отдал.

– У меня такое же состояние, товарищ полковник. Конечно, это здорово, что мы смогли так быстро следствие завершить. Но, честно говоря, очень хочу вернуться в университет.

– Я тебя понимаю. Хотя и не одобряю. Твой опыт государству нужен. Сам знаешь, у контрразведчиков, как у сталеваров, непрерывное производство. А работы после войны только прибавится, уж ты мне поверь.

Грабин оглянулся по сторонам и прошептал:

– Знаешь, друг мой любезный, вожди приходят и уходят, а разведка и контрразведка остаются навсегда.

– С этим я согласен. Не согласен с другим. Контрразведка не должна бороться со своим народом, с идеями, чувствами и эмоциями людей. Не инквизиция же мы, в самом деле. Вы поглядите, сколько десятков тысяч бойцов и командиров за годы войны мы в лагеря и в штрафбаты отправили. Главным образом за что? За минутную слабость человека, за слово, обронённое в сердцах, от холода, голода, боли, ошибок командования, от письма, полученного из голодного тыла. Сколько же дивизий расформировано и снято с фронта нашими руками? – Савельев разлил по стаканам водку. Выпили, не закусывая. – Мне надоело, когда меня боятся. Все чаще становится стыдно называть организацию, в которой служу.

Грабин поглядел на Савельева уставшими, умными глазами.

– Ты прав во многом, Савельев. В одном не прав. И прекрасно знаешь об этом. Вспомни сорок третий год, когда создавался Смерш. Что мы с тобой, а с нами сотни других офицеров, пришедших из армейской разведки, увидели тогда? Особистов, годами служивших в НКВД и умевших шить дела на командиров и красноармейцев. Но ничего не смысливших в оперативно-розыскной работе. Даже структуры немецких спецслужб они тогда не знали. А значит, и не понимали, с кем воевать приходится. Вспомни, Саша, как мы фактически с нуля создавали подразделения розыскников из наших разведчиков. Вспомни операции по захвату немецкой агентуры и диверсантов. А радиоигры? А наши агентурные операции? А ликвидация банд националистов и фашистских пособников? А разве ты не видел трусов, паникёров, мародёров, предателей? Ты что, всё это забыл? А ведь это только на нашем родном фронте, – Грабин помолчал, в упор глядя на Савельева. – Ты когда-нибудь задумывался, сколько сотен тысяч наших бойцов было спасено, благодаря деятельности военной контрразведки? А может, ты забыл, сколько наших ребят погибло на передовой, во время операций?

– Да всё я понимаю, товарищ полковник. И помню всё по дням.

Грабин, как будто не обращая внимания на слова Савельева, продолжил:

– Но если бы в контрразведке не служили такие люди, как мы с тобой, как подполковник Кирпиченко, Лена Сизова, было бы в сто раз хуже и страшнее. Запомни, Савельев, раз и навсегда: мы, смершевцы, такие же солдаты, и как все бойцы Красной армии немало сделали для достижения победы. Именно этим мы должны гордиться. А стыдятся пусть те, у кого руки в крови. Нам с тобой стыдиться нечего.

Они вышли на улицу. Свежий воздух омыл лицо, защекотал шею, заструился в легкие. Свет из окон госпиталя, помещений, занимаемых военной контрразведкой, причудливыми рисунками освещал тротуары и проезжую часть.

– Пойду писать рапорт Вадису о завершении дела, – Грабин вновь закурил. Было видно, ему совсем не хотелось идти писать рапорт, не хотелось оставаться одному. – Завтра с утра поедем с тобой к нему с докладом. Да, ты слышал, ходят слухи, Вадиса назначают начальником управления военной контрразведки Смерш Группы советских оккупационных войск в Германии? При главнокомандующем маршале Жукове.

Савельев засмеялся.

– Ну, если по Смершу ходят слухи, значит, Вадиса уже точно назначили. Может, чем-то помочь, товарищ полковник?

– Нет, Саша, все документы в порядке. Остался только рапорт. Ты иди, отдыхай. Твоя, небось, извелась вся.