9 мая 1945 года

Дежурный по отделу военной контрразведки Смерш 79-го стрелкового корпуса раскрыл перед Савельевым план города и указал на кружок. Это был Берлин-Бух, окраина города, рабочий поселок.

– Там теперь располагаются отдел контрразведки армии и группа полковника Грабина, товарищ подполковник, – пояснил лейтенант, – а подполковник Кирпиченко рано поутру уехали. Вы, если что, звоните.

Берлин-Бух мало пострадал. Улицы, застроенные небольшими одинаковыми одно- и двухэтажными домами, заполнены людьми. Военные группами сидели на траве, стояли на проезжей части дороги, пели песни, кто-то плясал. Повсюду играли гармошки, баяны, аккордеоны, из патефонов раздавались звуки самой разнообразной музыки. Солдаты угощали детей сахаром, шоколадом, консервами, хлебом. Мальчишки весело тащили домой мешки и ранцы, набитыми продуктами. По лицам немцев угадывалось, что и они находились в приподнятом настроении. Всё же закончилась эта проклятая война. И какой бы трудной не была впереди жизнь, она будет мирной, без похоронок, без страшных авианалётов и артиллерийских обстрелов, без вечного страха перед гестапо, без геббельсовского вранья.

Кулешов подрулил к небольшому дому, примыкавшему к корпусу бывшей районной больницы. Теперь здесь располагался номерной ХППГ (хирургический подвижный полевой госпиталь). В нём работала группа врачей-патологоанатомов и судмедэкспертов во главе с подполковником Шкаравским, занимавшаяся идентификацией останков Геббельсов, Гитлера и Евы Браун. Сами останки находились в помещении больничного морга, в подвале дома. Савельев, показав удостоверение, спросил караульного:

– А ты, братец, не знаешь, где теперь дислоцируется опергруппа полковника Грабина?

– Тут они располагаются, – боец ткнул указательным пальцем в потолок, – на втором этаже.

Грабин сидел за большим письменным столом, зарывшись в бумаги. Увидев вошедшего Савельева, устало махнул рукой.

– Поздравляю, Саша, с победой и с подполковником, – Грабин разлил по рюмкам коньяк, придвинул блюдце с конфетами. Выпили. – На сегодня хватит. Нам ещё с тобой работать. Давай рассказывай про своего лётчика.

Савельев достал из полевой сумки протоколы допроса, блокнот с непротокольными записями, стал докладывать. Полковник по ходу дела задавал вопросы, что-то уточнял, делал пометки. Когда Савельев закончил, Грабин спросил:

– Твое мнение о Бауре? Не врёт? Что-то уж больно ладно всё получается. Посмотри протоколы допросов Раттенхубера, Гюнше, Линге, адмирала Фосса, Монке. Все факты сходятся в главном.

– Уверен, не врёт. Видите ли, товарищ полковник, Баур – человек очень осведомлённый, сильной воли и фанатично преданный Гитлеру. Он и не пытается этого скрыть. Баур убеждён в том, что Гитлер, в силу своего гипертрофированного тщеславия, страшной боязни быть захваченным в плен и переживать физические и моральные мучения, не мог бежать из Берлина. Гитлер не верил никому: ни нам, ни союзникам, ни своим генералам, которых постоянно подозревал в предательстве, ни ближайшим соратникам. Измена Геринга, Гиммлера, Фегеляйна окончательно убедила его в бессмысленности жить. Он был прекрасно осведомлён о положении на фронтах. Он понимал, что армия, авиация и флот были разгромлены. Что возрождать Германию не на чем и не с кем. Если показания обитателей рейхсканцелярии сходятся, значит, мы на верном пути.

Грабин порылся в документах, достал листки с машинописным текстом, подчёркнутым красным карандашом. Пододвинул их Савельеву.

– Вот погляди. И это всё за неделю.

Савельев стал читать. Сообщение мюнхенского радио от 1 мая: «Фюрер геройски погиб в уличном бою в Берлине. Соратники по партии тайно захоронили его останки». Перевод сводки новостей из «Daily Mirror» от 3 мая: «Гитлер был доставлен самолётом из осаждённого Берлина в Гамбург. Там его уже ждала специально подготовленная крейсерская подводная лодка, на которой он, по одной информации, отправился в Парагвай, по другой – в Аргентину». Перевод информационного сообщения агентства «Рейтер» от 4 мая: «Гитлер, по некоторым сведениям, бежал из Германии на подводной лодке особой конструкции для плавания в тяжёлых ледовых условиях. Возможно, он скрылся на сверхсекретной германской базе в Антарктиде, расположенной под тридцатиметровым куполом изо льда». Сообщение информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс», опубликованное в «Washington Post»: «На авиабазе Травемюнде в постоянной готовности находился четырёхмоторный “Кондор” с большим запасом горючего, предназначенный для транспортировки Гитлера в Японию. Там же имелись три больших гидросамолёта для других высших чиновников рейха».

Савельев вернул полковнику прочитанное.

– Бред какой-то, – произнёс он в недоумении.

– Нет, товарищ Савельев, это не бред, это политика, – Грабин положил на стол свежие, за 8 мая, номера «Правды» и «Красной звезды». – Читай. Сегодня самолётом из Москвы доставили.

В обеих газетах было опубликовано сообщение ТАСС, одно из утверждений которого наповал сразило Савельева: «По сведениям советских компетентных органов, Гитлер жив и в настоящее время скрывается».

Савельев был растерян. Его взгляд искал в глазах полковника поддержку. Грабин положил свои ладони на его плечи, сухо произнёс:

– Это политика, Савельев. Что-то там, наверху, меняется. Ты же отлично понимаешь, такие сообщения без санкции Кремля не публикуют. Больше тебе скажу, генерал Вадис подписал приказ о расформировании армейских, корпусных и дивизионных оперативно-розыскных групп военной контрразведки. Оставили только одну фронтовую, под моим началом. – Полковник распахнул настежь окно, закурил, стал смотреть на празднующих победу людей. Савельев подошёл к окну и тоже закурил. Грабин продолжил:

– Вчера в штабе фронта прошло большое совещание. Жукова не было. Он в Карлхорсте готовился к подписанию акта о капитуляции. Вёл генерал Соколовский. Серов докладывал о ситуации в советской оккупационной зоне, о создании немецких гражданских административных органов. В конце доклада он сказал, что верховный главнокомандующий поручил ему возглавить координацию всех оперативно-розыскных и следственных мероприятий. Он приказал Вадису и генералу Сидневу ежедневно докладывать лично ему.

Грабин вызвал ординарца и заказал кофе, прибрался на столе, часть документов сложил в сейф. На улице быстро темнело. Ординарец прикрыл окно, задвинул шторы. Принесли кофе, бутерброды с колбасой и сыром. За столом продолжили разговор. Грабин, несколько смущаясь, спросил:

– Ты веришь в результаты нашей работы?

– О чём вы говорите, товарищ полковник? Вы что, первый день меня знаете?

– Тогда скажи, – Грабин испытывающим взглядом смотрел в глаза Савельеву, – как посмотришь на то, если я заберу тебя своим замом по опергруппе?

– Буду рад служить с вами, товарищ полковник, – Савельев встал, одёрнул китель.

– Садись. Если согласен, сегодня же Мироненко подпишет приказ о твоём назначении, – Грабин кому-то позвонил и сказал: – Пусть подписывает. Копию приказа направьте с нарочным мне. А теперь, – Грабин обратился к Савельеву, – перейдём к делу. Нужен верный и надёжный переводчик. Предложения есть?

Савельев молчал. Он думал о Лене, о полной неизвестности в их судьбе. Но он не хотел втягивать Савельеву в их с Грабиным работу. Он надеялся, что вот-вот, ещё совсем чуть-чуть, и Лену, как и большинство женщин-военнослужащих, демобилизуют. Что она вернется в Москву. Он обязательно к ней приедет, и они поженятся.

Грабин потрепал его по плечу.

– Савельев! Ты что, спишь?

– Никак нет, товарищ полковник. Есть у меня на примете один парень, младший лейтенант. Мальчик совсем. Из университета призвали. Но язык знает недурно. Переводит бегло, смело, я бы сказал нагло. Шустрый паренёк. Служит в военной комендатуре Фюрстенвальде.

Грабин снова взял телефонную трубку.

– Как ты говоришь его фамилия?

– Младший лейтенант Иванов Иван Петрович.

Полковник заговорил в трубку:

– Товарищ генерал, здравия желаю, полковник Грабин. С праздником вас. В комендатуре Фюрстенвальде есть такой Иванов Иван Петрович, младший лейтенант, переводчик. Нужен он нам очень. Нет, нет, товарищ генерал, ничем он не провинился. Наоборот, хотим парня к себе на службу забрать. Большое вам спасибо. Да лучше бы завтра прибыл. Работа не ждёт. Я потом все формальности урегулирую. Ещё раз спасибо.

– Будет завтра переводчик. Я смотрю, ты совсем спишь. Давай так, сейчас двадцать один десять. До двух ночи ты свободен. Поспи. В два жду у себя.

Савельев вышел на улицу, закурил. Кулешов ждал его в машине.

– Поедем, старшина, в отдел.

Кулешов вылез, поприседал, разминая ноги, и с напускным безразличием ответил:

– А чего ехать-то? Вон он там, в том доме, – он указал в сторону двухэтажного красного кирпичного дома на противоположной стороне улицы, во всех окнах которого горел свет. – Его вчера сюда перевели. Интересно, там хоть накормят? Или натощак спать придётся? Кухаренко, небось, все остатки с праздничного стола или сожрал, или припрятал у себя в каптёрке.