9 мая 1945 года

Во дворе госпиталя люди обнимали друг друга, плакали, целовались, что-то восторженно кричали. Стреляли вверх из пистолетов, автоматов, винтовок, карабинов, ракетниц. Ночное небо озарялось светящимися пунктирами трассирующих пуль, разноцветьем сигнальных ракет. Поддавшись общему порыву, Савельев, Лукьяненко и Кулешов тоже стали палить в воздух.

В радостном возбуждении Савельев с водителем направились в комендатуру города. Там уже вовсю праздновали. Подполковник, комендант города, расцеловался с Савельевым, усадил за стол. Выпили за победу, за Сталина, за Родину, за Жукова и Конева, за союзников. Не чокаясь, помянули погибших, выпили за живых, за счастье, за любовь. Комендант рассказал, что около двух ночи звонили из штаба фронта и сообщили о подписании акта о капитуляции Германии. Он достал из полевой сумки блокнот, полистал его, вырвал страницу, отдал Савельеву. «Звонил подполковник Кирпиченко. Просил срочно связаться, – читал Савельев. – Звонили от полковника Грабина. По завершении работы явиться к нему. Звонила лейтенант Сизова. Передала, что очень любит и скучает». Улыбаясь, Савельев свернул листок, спрятал его в карман кителя, затем попросил связиста соединить его с отделом контрразведки 79-го стрелкового корпуса. Трубку взял Кирпиченко и после взаимных поздравлений спросил:

– Как твой лётчик? Есть что-либо стоящее?

Савельев сказал, что показания Баура имеют чрезвычайную ценность. Из телефонной трубки раздавалось праздничное многоголосье. Кирпиченко кричал:

– Саня! Есть три хороших новости. Первая – победа. Вторая – тебе присвоили подполковника. Третья – Лене – старшего лейтенанта. Поздравляю, дорогой мой. Когда приедешь?

– Думаю, сегодня в первой половине дня закончу и сразу выезжаю.

– Ждём, – ответил Кирпиченко. В трубке послышались короткие гудки.

Комендант от всей компании поздравил Савельева с новым званием. Он с минуту порылся в сейфе, извлёк оттуда новые погоны и прикрепил их к кителю Савельева. Обмыли звезду.

К семи утра в комендатуре трезвых не было. Из штаба фронта поступил строгий приказ генерала Соколовского немедленно прекратить стрельбу. От безудержного салютования из всех видов оружия повсеместно появились раненые, в том числе среди гражданского населения. Комендант, с трудом переставлявший ноги, отправился с пьяными бойцами комендантского взвода в город выполнять приказ.

Старший сержант Кулешов, будучи совершенно трезвым, в душевой комендатуры отхаживал командира холодной водой. Пока Савельев, закутавшись в простыню, дремал на лавке, Кулешов вычистил командирскую форму, до блеска надраил его и свои сапоги. Полюбовался, удовлетворённо крякнул, стал брить подполковника.

Кулешов был парнем ушлым. Конечно, он был рад за командира. Но ему очень хотелось закончить войну, как ненавистный Кухаренко, старшиной. Он решил позвонить в отдел и узнать, а нет ли и ему повышения в звании. Сам он это сделать не имел права, поэтому подговорил пьяненького связиста позвонить и спросить старшего сержанта Кулешова. Связист дозвонился, пококетничал с дежурной телефонисткой, которая сообщила, что в отделе контрразведки армии служит водителем старшина Кулешов. Что и требовалось доказать. Кулешов тут же спорол с погонов старшесержантскую широкую лычку и пришил старшинскую «Т». Савельев, побритый, надушенный, причёсывался перед зеркалом и, увидев отражение старшинских погон на плечах Кулешова, спросил:

– Это что у тебя за погоны, Кулешов?

Старшина собирал вещи в дорожный чемодан. Не глядя на командира, наигранно равнодушным тоном ответил:

– Так. Присвоили, товарищ подполковник. Не одному же Кухаренко в старшинах ходить.

– Ну, да. Это верно. Поздравляю.

Баур, по словам медсестры, немного поспал, позавтракал, всё время спрашивал, придёт ли его допрашивать майор. Когда Савельев прошёл к Бауру, тот бодрствовал и сразу заметил изменения во внешнем виде русского офицера.

– Поздравляю вас, господин подполковник. Если я правильно понял происшедшие изменения на ваших погонах.

– Спасибо, Баур. Вы правильно поняли. В свою очередь поздравляю вас с окончанием этой страшной войны.

Баур промолчал, отвернулся в сторону, рукой утёр покатившиеся из глаз слезы.

– Давайте начнём, – сказал Савельев, показывая, что он ничего не заметил. – 30 апреля вас с адъютантом вызвали к Гитлеру. Что было дальше?

– Фюрер встретил нас в приёмной. Там, как всегда, находился Борман, а также Раттенхубер, Гюнше, Линге и кто-то ещё из обслуживающего персонала. Фюрер пригласил нас с Бетцем в свой кабинет и прикрыл дверь. Он дословно сказал следующее: «Баур, я хочу с вами проститься. Я хочу поблагодарить вас за все годы службы. Мне было приятно с вами работать. Вы замечательный лётчик и надёжный товарищ. Благодарю и вас, штандартенфюрер Бетц. Этот портрет короля Фридриха Великого, мой самый любимый портрет, я дарю вам, Баур, на память. Сохраните его и постарайтесь обязательно выбраться отсюда. Где ваши самолёты?»

Я ответил, что, очевидно, еще в Рехлине. Фюрер говорил о том, что назначил гросс-адмирала Дённица своим преемником, что тот окончит войну, что солдаты больше не в силах и не хотят держаться, а он не может дальше выносить такого положения. Русские находятся у стен рейхсканцелярии. Они могут в любой момент пустить в бункер усыпляющий газ, а потом захватить его живым. Этого нельзя допустить. Он и фрау Гитлер решили сегодня покончить с собой. По его приказу их трупы немедленно сожгут. Иначе русские поступят так же, как партизаны поступили с трупами Муссолини и его подруги Кларетты Петаччи. Их повесили вниз головой всем напоказ. Он ещё заметил, что в будущем на его могильной плите нужно будет написать: «Он пал жертвой своих генералов».

Я пытался возразить фюреру, убеждал его в том, что ещё ничего не закончено, что я готов его немедленно вывезти из Берлина хоть в Швейцарию, хоть в Турцию. У «Кондора» хватит горючего. Фюрер был неумолим. На прощанье он крепко пожал мне и Бетцу руку. Больше ни фюрера, ни фрау Гитлер я не видел.

– В котором часу все это происходило?

– Точно не могу вспомнить, но, думаю, около двух часов дня.

– Что было дальше?

– Мы с Бетцем пошли готовиться к прорыву из фюрербункера, жгли служебные бумаги, укладывали свои рюкзаки. Часа через два я вновь пошел в приёмную за подаренным портретом. Раттенхубер сказал мне, что всё кончено. Фюрер застрелился из армейского пистолета «вальтер» калибра 9 мм. Фрау Браун отравилась цианистым калием. Раттенхубер сказал, что их трупы завернули в одеяла, и они уже горят в саду имперской канцелярии. Гюнше велел солдатам вытереть лужи крови и вынести окровавленный ковер. У меня не было никаких оснований не верить Раттенхуберу.

– Вы уверенны, что в рейхсканцелярии находился Гитлер, что именно он прощался с вами? Прежде чем ответить, подумайте хорошенько.

– Тут нечего думать, господин подполковник. Уверяю вас, это был фюрер. Понимаю, союзников беспокоит вопрос, не сбежал ли фюрер, не окопался ли он в какой-то мифической и неприступной горной крепости. Не использует ли он невиданное ранее оружие возмездия, о котором трезвонили в последнее время англо-американские газеты. Я слишком долго работал с фюрером, чтобы разуверить вас в этих домыслах. Двадцать лет я знал этого совершенно неординарного, никем не заменимого человека. Я знал его мимику, манеру говорить, радоваться, печалиться, гневаться. Его глаза не спутать с глазами другого человека. Двойник не мог знать деталей, нюансов, тонкостей нашего с фюрером общения. Это был фюрер.

– Почему вы так уверенны, что Гитлер покончил с собой? Ведь вам только сказали об этом. Сами, как вы утверждаете, труп не видели. Кроме того, из показаний задержанных Гюнше, Линге, Фосса, врачей лазарета рейхсканцелярии известно, что Гитлер боялся смерти. Что-то здесь не ладится, Баур.

– Да, фюрер боялся погибнуть. Особенно боялся покушений. В последнее время он не выезжал из Берлина. Но его пугала не сама смерть, а возможность физических страданий от ранения. Фюрер не мог смириться с мыслью о муках плена, о возможных истязаниях, которым его подвергнут русские. Поймите, господин подполковник, речь идёт не о простом офицере, даже генерале. Мы говорим о вожде нации, главе Германского государства, верховном главнокомандующем вооружёнными силами. Давайте порассуждаем от противного, предположим невероятное. На месте фюрера оказался ваш Сталин. Он, осознавая полный развал государства и крах армии, сбежал бы? Или сдался бы в плен? Почему вы молчите? Вы ведь лучше нас знаете своего вождя. Разве он не покончил бы с собой, как это сделали многие ваши генералы, оказавшиеся в окружении в сорок первом и сорок втором годах? Почему вы молчите, господин подполковник?

Савельев закрытыми глазами и почти неуловимым кивком головы дал понять Бауру, что согласен с ним. Баур понял.

– Это был фюрер. Это была Ева Браун. Там были реально действующие первые лица потерпевшего крах большого театра германской политики. Там не было места для дублеров и двойников. Туда их попросту не пускали.

Савельев передал Бауру страницы протокола допроса и велел расписаться на каждой странице. Он придвинул стул ближе к койке раненого и тихо заговорил:

– Завтра вас повезут в Познань. Думаю, что операция пройдёт успешно. Хочу предупредить, вас ждёт нелёгкая судьба военнопленного, которую обременят два обстоятельства: вы – личный пилот Гитлера, вы – генерал СС. С завтрашнего же дня вы, Баур, поступаете в распоряжение Главного управления по делам военнопленных и интернированных Народного комиссариата внутренних дел СССР. Вас будут неоднократно допрашивать по обстоятельствам смерти Гитлера. Будут и очные ставки с вашими бывшими коллегами. Рекомендую вести себя корректно и лояльно.

– Иначе возможны пытки? – с лёгкой иронией спросил Баур.

– Пыток не будет. Но возможно ужесточение режима содержания. Будьте осторожны. Займитесь чем-либо. Вырезайте из дерева, клейте, вяжите, вышивайте, наконец. Делайте, что угодно. Это отвлекает. Желаю вам скорейшего выздоровления.

Как только выехали из города, Савельев закрыл глаза и стал мечтать о душе, о чистой постели, о долгом и спокойном сне. И чтобы рядом была Лена. Но из головы не выходил Баур. Вне всякого сомнения, Баур человек незаурядный, преданный Гитлеру без остатка, близко знавший фюрера долгие годы и, похоже, не врал. Другие же врали, путались, утверждая, что забыли. Но, с другой стороны, работа контрразведчика и состоит в выуживании, анализе, систематизации именно противоречий, неточностей, деталей, тонкостей, нюансов. Как правило, в разработке этой тонкой материи кроятся основы побед и поражений разведки и контрразведки. Савельев хорошо помнил, сколько погибло партизан, диверсионно-разведывательных групп и ребят из фронтовой и агентурной разведки в первые годы войны из-за неопытности и беспечности. Абвер, СД и гестапо ошибок не прощали.