Гибельная для Германии война началась 1 сентября тридцать девятого года. Мы, немцы, безгранично верившие в мудрость фюрера и несокрушимую военную мощь державы, тогда ещё не могли и представить, чем всё обернётся. Польская армия под смертельными ударами групп армий «Север» и «Юг», сотен бомбардировщиков, штурмовиков и истребителей люфтваффе разваливалась и была деморализована. Казалось, будто польские генералы изначально не собирались серьёзно воевать с нами. В полном составе правительство уже 6 сентября бежало из Варшавы в Люблин, 9 сентября – в Кременец, 13-го – в городок Залещики, на границе с Румынией, а 16 сентября министры перешли польско-румынскую границу. Страна и польская армия были брошены на произвол судьбы.

С первого дня войны фюрер постоянно находился в возбуждённом состоянии. Он рвался на фронт, нервно обрывал Геббельса, Бормана, Розенберга, отговаривавших его от этих, как они считали, авантюрных затей.

– Я, чёрт вас побери, солдат, – кричал фюрер, – я не привык, подобно моим генералам, отсиживаться в тылу! Я должен быть там, на Востоке, вместе с моими солдатами! Пусть они видят, фюрер с ними!

По его приказу Гиммлер сформировал специальный поезд, состоявший из шести бронированных вагонов, обеспеченный всем необходимым и охранявшийся ротой молодцов из лейб-штандарта «Адольф Гитлер». Этот поезд стал штаб-квартирой фюрера на всю трёхнедельную польскую кампанию.

Но фюреру этого было мало, он требовал доставлять его в действующие части, туда, где не было железнодорожных путей. И тогда мы летали с ним на старом и добром «Ju-52», который мне приходилось сажать на обычные поля и луга.

Накануне штурма Варшавы, когда германские войска стояли уже в её пригородах, я посадил самолёт на скошенном ржаном поле в тридцати километрах от города. Подъехав к самолёту, фюрер сказал мне:

– Баур, заводи моторы, я должен с воздуха увидеть, как пять тысяч стволов германской артиллерии разнесут в пыль этот польско-еврейский городишко!

Через получасового полёта мы вернулись обратно. Фюрер ещё не успел уехать с лётного поля, как поступило сообщение о капитуляции гарнизона Варшавы. Фюрер был счастлив. А вместе с ним и я.

Двадцать восьмого сентября я снова отправился в Москву, взяв на борт рейхсминистра Риббентропа и сопровождавших его лиц. Хофман по поручению фюрера также летел в составе официальной делегации. На этот раз нас разместили не в германском посольстве и военном атташате, а в отеле «Националь», приставив к дверям наших номеров по сотруднику НКВД. Всю делегацию пригласили в Большой театр на балет «Лебединое озеро».

После балета в Кремле состоялись официальные переговоры, а за ними обильный ужин, в ходе которого, как и прежде, всю нашу делегацию упоили вусмерть. Хофман вновь оправдал одну из жизненных истин, точно выраженную русскими: «мастерство не пропьёшь». Будучи совершенно пьяным и, как говорили очевидцы, еле державшийся на ногах, он сделал серию отличных снимков, несомненно, вошедших в мировую коллекцию лучших историко-дипломатических документов.

После возвращения делегации в Берлин фюрер вновь долго беседовал с Риббентропом, а затем Хофманом. А меня, как после августовского полёта в Москву, вызвали к Гиммлеру, которому битый час я рассказывал свои московские наблюдения. Но в этот раз рейхсфюрер СС уже не предлагал мне перейти к нему в разведку.

Восьмого ноября я доставил фюрера в Мюнхен, где вечером он должен был присутствовать на праздновании Дня святого Мартина в знаменитой пивной «Бюргербройкеллер». Мы сидели с фюрером и Хофманом в кафе «Хек. Вдруг фюрер спросил:

– Баур, мы сможем завтра в десять утра вылететь в Берлин? У меня там назначена очень важная встреча.

Я честно ответил, что полной гарантии дать не могу, всё же ноябрь, утром стоят плотные туманы. Тогда он решил возвращаться вечерним поездом.

После краткого выступления в «Бюргербройкеллере» фюрер немедленно покинул пивную и в сопровождении эскорта СС отбыл на железнодорожный вокзал. За ним уехали партийные бонзы. Я отправился к себе домой, а Хофман продолжать вечер в каком-либо тихом ресторанчике. Примерно через час в пивной раздался страшной силы взрыв, унёсший жизни нескольких десятков человек. Фюрер узнал о взрыве в поезде, уже покинувшем Мюнхен.

Начальник РСХА Гейдрих по приказу Гиммлера мобилизовал для расследования все силы криминальной полиции, гестапо и СД. Вскоре при попытке перехода через германо-швейцарскую границу был схвачен некий Эльзер, оказавшийся механиком и часовщиком. В Мюнхене на квартире его сестры обнаружили неисправные настенные часы, часть деталей которых оказались в остатках взрывного устройства в «Бюргербройкеллере». В ходе следствия он собрал точно такое же взрывное устройство и сознался, что убийство Гитлера планировал давно, так как ненавидел нацистов и их фюрера.

Интересно, что суда над Эльзером не было. Мне стало казаться, что заказчиками покушения вполне могли быть некие высшие руководители СС. Нет, я не хочу подозревать лично Гиммлера, но Гейдрих таковым быть мог. Хитрый, коварный, злопамятный и жестокий Гейдрих спал и видел себя рейхсфюрером СС, не уважал, даже презирал Гиммлера и всех высших партийных бонз. Однажды Гесс сказал мне:

– Знаешь, Ганс, есть люди, жаждущие неограниченной власти в рейхе. Первый из них – Гейдрих.

Тридцать девятый год закончился для меня полётом в Болгарию и обратно. По приказу фюрера в ноябре я отправился на «Кондоре» в Софию за царём Борисом, которого необходимо было доставить в Оберзальцберг для переговоров с фюрером.

На военном аэродроме близ Софии я принял на борт царя и лёг на обратный курс. После нашей последней встречи прошло всего два года, а Бориса было не узнать. В салоне сидел тощий согбенный старик, будто раздавленный бременем свалившихся на него проблем. Он страшился, в случае поражения Германии, оказаться на скамье подсудимых, боялся оппозиции среди правящей элиты страны, боялся генералов, боялся ненависти своего народа и своих родственников, грозивших ему дворцовым переворотом.

На этом записи Г. Баура прерываются.