В ноябре сорок пятого Баур оказался во внутренней тюрьме на Лубянке. Начались изнурительные ночные допросы. Менялись следователи, но не менялась, по мнению Баура, бессмысленность содержания допросов. От него требовали подтвердить факт бегства Гитлера из Берлина. Баур всё отрицал. Его лишили медикаментозных средств, прекратились врачебные осмотры, ухудшилось питание. В конце декабря на одном из ночных допросов он предстал перед генерал-лейтенантом Кобуловым.

– Что, Баур, плохо? – На лице генерала играла брезгливая усмешка. – Мы пошли вам на встречу, подлечили, кормили на убой, а вы, как последняя скотина, продолжаете водить следствие за нос. Все обитатели бункера рейхсканцелярии, я подчеркиваю, все, признались в побеге Гитлера и подтвердили ваше активное участие в его организации. Только вы продолжаете упорствовать.

– Господин генерал, – устало промолвил Баур, – всё, что я знал, написал, у ваших людей пятьсот страниц моих воспоминаний. Мне нечего дополнить. Хотите верить в побег фюрера – верьте, это – ваше право. Но я не организовывал его побега, никаких самолётов для этого не выделял, прощался я с фюрером, а не с его двойником.

Кобулов поднялся со стула, бесшумно прошёлся по камере и буравящим взглядом упёрся в глаза Баура.

– Ты у меня всё равно запоёшь. Нет, скорее запищишь, словно резаный баварский поросёнок, когда мои люди поговорят с тобой серьёзно. Они быстро убедят тебя в том, что наше терпенье не безгранично. Постепенно в Германию станут возвращаться из плена солдаты, офицеры и генералы, и только ты, Баур, будешь долго и медленно гнить в камере, пока не сдохнешь, словно тюремная крыса.

Генерал ушёл, а в камере появились два здоровых надзирателя с резиновыми дубинками. Впервые за время пленения Баура избили. Били, правда, так себе, без энтузиазма, видимо, предупреждённые, чтобы просто попугать фашиста. Слегка досталось мягкому месту и спине. Баура душила обида и ненависть к русским.

Этой же ночью его вернули в Бутырку. А к полудню следующего дня перед майором Зотовым лежало агентурное донесение.

«Агентурное донесение агента Вернера от 30 декабря 1945 г.

Секретно 30.12 1945 г.

Избитый Баур не спал всю ночь. После допроса он сообщил следующее.

Его впервые занимает вопрос о том, что он прощался не с самим Гитлером, и что был ли этот человек сожжен. Он спрашивает себя, могли ли его подменить? Если это было так, то с Бауром разыграли комедию. Его озадачивает мысль, что такому доверенному человеку, каким он был у Гитлера, до конца не доверяли. Баура оскорбляет, что его могли обмануть. Теперь он сам сомневается, и эти сомнения его мучают. Он беспомощен в разрешении этого вопроса. Он желает лучше умереть, чем разобраться в этих мыслях.

В аргументации о действительной смерти Гитлера Баур не исходит из того, что он сам в этом убеждён. Своё заключение он делает, исходя из фактов второстепенного значения. Во-первых, Баур говорит: “Если бы Гитлер улетел, то обязательно со мной. За всё время он только раз доверился другому пилоту”. Если Гитлер улетел с другим пилотом, то он принимает это за недоверие по отношению к нему. Уже по этой причине он старается этому не верить.

Следующим важным аргументом у него является то, что, без сомнения, жена Гитлера осталась там, умерла и была сожжена. В этом факте он не сомневается. Он считает невозможным, чтобы Гитлер оставил там свою жену и ребёнка, которого она ждала.

Третий факт: Геббельс и Борман сказали ему, что Гитлер застрелился и уже сжигается. При этом он удивился только тому, что Гитлер не воспользовался своим очень хорошим пистолетом. А стрелялся из армейского “вальтера”. В самом же факте самоубийства он не сомневался.

Обращает внимание тот факт, что до сих пор у Баура никаких сомнений не было в этом деле, а сейчас его уверенность исчезла и он полон сомнений.

Он тяжело воспринимает упрёк следователей в том, что в своих показаниях он ставит себе целью вместо ясности внести во все вопросы побольше путаницы. Он просил доказать ему, что он лгал хоть один раз.

Перевели: Суляев…

Верно:…»

Майор Зотов потёр от удовольствия руки. «Ничего, – мысленно ликовал он, – ничего, морда фашистская, не таких кобелей обламывали! Скоро совсем мягеньким станешь». Но радоваться он поспешил. Сутки спустя ему доложили: Баур объявил голодовку. Зотов немедленно вызвал пленного на допрос.

– Генерал, – начал он без своей обычной садистской улыбочки, – голодовки в местах заключения запрещены законом. Предупреждаю, в случае её продолжения вы будете осуждены и продлите свой плен минимум на три года.

Голодовку Баур прекратил, но состояние подавленности, унижения, безысходности довели его до готовности к самоубийству, о чём он ляпнул сокамерникам. Вскоре перед следователем Зотовым лежал новый документ.

«Помощнику начальника Бутырской тюрьмы

Подполковнику тов. Колтунову

от старшего по корпусу старшины Полетаева

Рапорт

Доношу, что 14.02.1946 г. в 14 часов 30 минут надзиратель Кузнецова Аграфена Степановна, стоя на посту 35 коридора, заметила, что заключенный 328-й камеры Баур Ганс что-то достаёт из воротника шинели, о чём сообщила мне. При осмотре мною воротника шинели заключённого Баура я обнаружил в воротнике шинели отточенную железку. На мой вопрос, зачем ему эта железка, заключённый Баур ответил, что он хочет покончить жизнь самоубийством, о чём и доношу и железку прилагаю к рапорту.

14.02.1946 г.

Старший по корпусу старшина Полетаев».

Ганс Баур оказался хлопотным заключённым, а вертухаи из Бутырки и следователи госбезопасности к хлопотам были непривычны. Баур замкнулся, на допросах молчал, на шантаж и угрозы не поддавался. Бить его, правда, больше не били, но кормили впроголодь. Если бы не сочувствие сокамерников, он давно бы протянул полторы свои ноги. Баур требовал перевода его в лагерь, разрешения переписки с семьей, лечения. В мае сорок шестого дело-формуляр Баура пополнилось новым документом.

«СССР

Совершенно секретно

Министерство внутренних дел[28]

Экз. № 1

Главное управление по делам военнопленных

15 мая 1946 г. №…

Г. Москва

Начальнику Бутырской тюрьмы МВД СССР

Подполковнику тов. Журавлёву М. А.

Содержащийся в Бутырской тюрьме генерал-лейтенант бывшей германской армии Баур Ганс подал в последнее время несколько заявлений с настойчивыми просьбами отправить его в лагерь.

Об этих заявлениях доложено министру внутренних дел СССР товарищу Круглову С. Н.,[29] который приказал военнопленного Баура из тюрьмы не освобождать.

В связи с тем, что Баур в своём последнем заявлении высказывает твёрдое намерение, в случае, если он в ближайшее время не будет переведён в лагерь, покончить жизнь самоубийством, прошу усилить наблюдение за ним, чтобы исключить возможность самоубийства.

Начальник Главного управления МВД СССР

по делам военнопленных и интернированных

Генерал-лейтенант Филиппов».

Начальник Бутырки немедленно издал соответствующий приказ, а всех дежурных строго предупредили об их персональной ответственности за сохранение жизни фашиста. Но что-то там, в верхах, опять стало меняться. Начальник ГУКР Смерш генерал-полковник Абакумов в мае был назначен министром госбезопасности СССР. Он хорошо помнил о Бауре, и когда у него на столе оказался рапорт подполковника Савельева, в котором упоминалась информация о возможном нахождении спрятанных фашистами реактивных двигателей, полученная от Баура, министр начертал резолюцию смягчить режим содержания военнопленного и отправить его на лечение. Вскоре Баура направили в Сталиногорский лагерь № 388 МВД СССР, располагавшийся близ станции Узловая в 170 км от Москвы[30], и вновь вернули ему денщика в лице бывшего обершарфюрера СС Миша.