Затеряться в большом городе – раз плюнуть. Тем более в городе, далеко отстоящем от линии фронта Россия – Чечня. На Урале. Здесь, в Прикамске, в этом плане пока что тишь да благодать. «Лиц кавказской национальности» в Прикамске немного, да и те смирные, сидят себе на рынке, торгуют хурмой, прошлогодними яблоками да орехами фундук. Разумеется, они передвигаются по городу в разных направлениях, входят в контакт с местными жителями, в основном женского пола, и особо большой новостью для горожан не является тот факт, что какой-нибудь Резо или Георгий после ресторанных щедрых возлияний повезет уральскую нимфу в Мотовилиху или чуть поближе, на улицу Крупской, где по обоюдному согласию они и нырнут в теплую постель и забудутся до утра. Намерзшаяся за долгую зиму уралочка хоть эти несколько ночных часов погреется в постели с посланцем знойного юга, в каждой клетке тела которого – солнце и фрукты, соки жизни. И какая же свободная от иных моральных препон или семейных уз уральская матрона, лишенная теперь отдыха на юге, откажется от возможности погреться на шерстяной груди того же Резо или Георгия?!
Таких матрон в Прикамске попросту нет. Просто не у всех у них есть возможность, а желания – хоть отбавляй!
Надо знать психологию русских женщин, какие в большинстве своем живут сейчас в обиде на государство, на коммунистическую партию, которая бросила их в пасть стоглавого чудовища – рынка – и сделала нищими. А живущая впроголодь женщина, да еще лишенная южных, приморских развлечений, любовных надежд… о-о, она на все согласится! Не посмотрит на национальность своего ухажера, на то, что где-то в далекой Чечне идет кровопролитная война, и сюда, в Прикамск, привозят изуродованные трупы сынов Урала, и, возможно, этот вот ухажер совсем недавно держал в руках автомат Калашникова или острый, как бритва, тесак и орудовал им весьма умело…
Правда, у этой женщины, избранницы Вахи, никого в Чечне не убили – у нее не было детей, а родственники-мужчины давно уже отслужили в армии и вернулись домой живыми и здоровыми.
Женщину, с какой Ваха «случайно» познакомился, звали Ниной, служила она на железной дороге, дежурной по вокзалу станции Прикамск-2, а жила в городском микрорайоне с веселым названием Разгуляй.
Раз-гуляй, два-гуляй…
Интересно.
Возможно, название микрорайона как-то сказывалось и на психологии его жителей, ибо на контакт с Вахой Нина пошла охотно (они «случайно» оказались в одном трамвае, шедшем в Мотовилиху), любезно отозвалась на вопрос «гостя города» об этом самом названии микрорайона, где она жила, рассказала какую-то древнюю историю о разгульном купце, жившем тут еще до революции семнадцатого года, имевшем свое дело… Ну, и сама кое-что присочинила.
Рассказ получился занятным. Нина увлеклась им, по ходу повествования (они уже сошли с трамвая, и с любезного разрешения Нины Ваха шел ее провожать) прибавляла новые детали про купца и его дело, а «гость города» был этим рассказом просто очарован. Правда, вид этого самого Разгуляя оставлял желать лучшего: когда-то это была окраина Прикамска, жили тут «пермяки солены уши», предки Нины, и жили они по существу в бывшей деревне, ставшей потом, при Советах, частью города. Теперь, когда Прикамск разросся, вытянулся вдоль Камы километров на сорок, Разгуляй-деревня и вовсе оказалась в центральной части города. Тут тебе рядом и трамвайная линия, и магистральное шоссе с его автобусами и троллейбусами, в десяти минутах хода – цирк на пригорке, не говоря уже про магазины, кафе, ателье и прочие городские удобства.
Словом, Нина нисколько не страдала от того, что живет не в городской квартире, а в симпатичном частном доме. Наоборот, после шума и грохота родной железной дороги, после сутолоки вокзала очутиться в тишине такого вот крепкого деревянного жилища было просто благом.
Нина – улыбчивое круглое лицо, рыжеватые кудряшки, которые выбивались сейчас из-под вязаной шапочки, современное длинное пальто на синтепоне, довольно поношенные сапожки (она их берегла, выбирала дорогу посуше) – вела Ваху к себе домой. Ваха назвался грузином, сказал, что приехал в их город в командировку, на завод имени Ленина (а в каком бывшем советском городе нет завода имени Ленина?!), ехал сейчас в Мотовилиху, в гостиницу, но вот случайная встреча с женщиной, «которая заставила дрогнуть его горячее сердце и зажгла в груди жаркий огонь», вынудила его прервать трамвайную поездку и выйти в неизвестность…
Нина охотно смеялась шуткам Вахи, игриво заглядывала ему в лицо, ловила каждое его слово: Нине было двадцать девять лет, мужа ей Бог не послал, хотя в жарких девичьих снах она видела его не раз, ласкала его и шептала нежные слова… Словом, она была зрелой и одинокой женщиной, лишенной мужской ласки, но не потерявшей надежду на счастье.
Ваха, прикинув возраст своей избранницы, сказал, что ему тридцать два, это было правдой, все же остальное – легенда, выдумка. Нина, разумеется, не догадывалась, что ее шел провожать чеченский террорист, что он несколько дней внимательно выслеживал ее на вокзале, знает, кем она работает, совершенно случайно подслушал, что она одинока, не замужем, и решил действовать. Именно такая женщина – железнодорожница и одинокая – и была ему нужна.
Конечно, Нина спросила, откуда именно он приехал в их большой, с вечно серым холодным небом город, и Ваха самозабвенно повторял придуманную заранее легенду о вновь крепнущих экономических связях двух некогда братских республик, о том, что вынужден теперь заниматься бизнесом – организовывать оптовую торговлю фруктами, цитрусовыми, что дело это очень хлопотное, нервное, хотя и прибыльное. В прошлом он, Вахтанг, заводской инженер-металлург из грузинского города Рустави, бывал здесь, в Прикамске, на заводе Ленина, в служебных командировках…
Забитая железнодорожным грохотом кудрявая голова Нины плохо соображала в этот момент (да и только ли в этот?). Она была специалистом в своем деле – поезда, расписание, прибытие-убытие, контроль за правильным функционированием служб вокзала – вот из чего состояла ее повседневная работа-жизнь. Она мало знала про завод имени Ленина, слышала, что есть такой в городе, выпускает что-то для космоса или для армии, а уж про грузинский город Рустави, где, оказывается, варят сталь, вообще услышала впервые. Она поверила Вахе, его рассказу. В самом деле, не бежать же сейчас в милицию или в какие другие компетентные органы и спрашивать: а правда ли, что… Глупость, конечно. Ее шел провожать симпатичный молодой человек – очень вежливый, культурный, да к тому же еще и остроумный. Приезжий – он этого и не скрывает. Ну и что с того? Что ее, собственно, должно было насторожить в нем?
Да ничего.
Современной приметой старого Разгуляя были привычные уже городскому глазу бронированные киоски со всякой всячиной – напитками и фруктами, жвачками и сникерсами.
Все киоски в это вечернее время были ярко освещены, зазывали покупателей музыкой, световыми эффектами и, прежде всего, товаром, соперничали друг с другом в рекламе, прямо-таки кричали в уши Вахе и Нине: «Купите вино и фрукты!»; «Генацвале, угости свою дэвушку! Купи ей конфет и фруктов. Она скажет тебе спасибо!»
Конечно, Ваха отозвался на зов рекламы и спросил у Нины разрешения угостить ее.
Она мгновение поколебалась. Но лишь мгновение. Не на улице же она будет есть то, что он купит для нее! Значит, надо приглашать домой…
Ваха сейчас же накупил в броневике-киоске (у него не было только пушки или крупнокалиберного пулемета, а так – вполне надежная огневая точка, дот!): вина, яблок, конфет, копченой колбасы, фанты и кока-колы, круглую коробку икры и овальную сайры… короче, почти все, что могла предложить довольно упитанная личность, обрадованно суетящаяся там, в амбразуре дота.
– Ой, ну зачем вы столько? – смущенно говорила Нина. – Это же все дорого здесь. Можно было проехать одну остановку, к цирку, там дешевле.
– Ну, какие мелочи, Ниночка! – снисходительно-ласково говорил Ваха, нагружая толстую пластиковую сумку покупками. – Ради знакомства, ради дружбы металлургов Рустави и машиностроителей Прикамска!..
Конечно, слово «дружба» – магическое, оно раскрывает любые двери и распахивает самые закоснелые сердца. Несмотря на то, что Россия и Грузия отделились друг от друга, пошли дальше, в двадцать первый век, каждая своей дорогой. Но всё это закидоны заевшихся и обезумевших политиков, а рядовые граждане – грузинский инженер и русская железнодорожница – тут ни при чем. Они шли сейчас одной дорогой.
Чеченскому террористу Вахе нужна была именно такая женщина – одинокая железнодорожница, у какой он мог бы тихо и безбоязненно поселиться, а Нине – наскучило быть одной, ей нужен был мужчина.
Их интересы совпадали.
В доме Нины было тепло и уютно. Бывшая деревня Разгуляй отапливалась, как и полагается городу, батареями, в кранах была горячая и холодная вода, а на телевизоре стоял телефонный аппарат. Нина жила с комфортом.
Предложив гостю тапочки и включив телевизор, она ринулась на кухню – ужин намечался царский!
Разгоряченная, с пылающими щеками, Нина не ходила – летала по дому, застилая в зале стол похрустывающей новой скатертью, расставляя на ней фужеры, рюмки, тарелки…
В домашнем платье, с цветастым фартуком на бедрах, она оказалась довольно хрупкой, с точеной фигурой женщиной, у которой все было тип-топ: рост, пропорции, походка, жесты, смех, контактность. Законтачили они с Вахой сразу, с первых минут знакомства, совсем как пантограф электровоза с проводом: пантограф поднялся над крышей локомотива, поцеловался с проводом, сверкнули искры, и все – ток пошел. Жизнь!
Кудряш, конечно, не знала про намерения Вахи: на террористов, скрывающихся под личиной «грузинских предпринимателей», ее в железнодорожном техникуме не натаскивали, не было в том нужды.
Чеченский террорист между тем чувствовал себя в доме Нины Кудряш вполне комфортно и ни о чем таком особенном не размышлял. Вальяжно развалившись в старом креслице, он поглядывал на бегающую туда-сюда разрумянившуюся хозяйку дома, посмеивался в душе. Старается бабенка, старается. Давно, видно, не было у нее на столе таких яств и гостя мужского пола. Ну-ну.
– Садитесь, Вахтанг! – Ваха назвался этим именем. – Прошу! – торжественно, как на каком-нибудь большом и важном приеме, произнесла Нина. – Не стесняйтесь!
– А я и не стесняюсь, – отвечал террорист, хмыкая про себя: разговор в телевизоре ему нравился, правительственный этот лох, дающий интервью зубастому журналисту, сказать свое мнение об очередном взрыве жилого дома в столице явно побоялся – чего доброго, выгонят с работы, на которой он, видно, еще и не закрепился как следует. И это хорошо, подумал Ваха. Этот чиновник побоялся, другие тоже забоятся. И самой ситуации в Москве, и вообще… Телевизор – это сила, зараза, сообщения действуют на всех оглушающе, картинка разваленного дома шокирует будь здоров! Любой ведь может оказаться на месте этого молодого мужика, которого никак не могут вытащить из-под бетонной плиты. Не говоря уже о трупах.
Вон и Нина стала с открытым ртом, смотрит.
Ваха решил увести ее от печальных мыслей, выключил телевизор. Она сейчас ни о чем постороннем не должна думать, лишняя, волнующая душу и сердце информация этой женщине с истосковавшимся телом не нужна.
И все же он осторожно спросил:
– А как вы, Ниночка, относитесь к нам, нерусским? Вон что про нас говорят.
– Господи, Вахтанг, о чем вы спрашиваете?! – вполне искренне огорчилась Нина – ей тоже не хотелось портить себе праздник. – Русский, нерусский… Мы жили одной семьей, я воспитана в духе интернационализма. Кому в голову могло прийти, что мы доживем до такого… – Она глянула на погасший экран телевизора, зябко повела плечами. – Это ж нелюди какие-то, звери!.. У нас на железной дороге тоже меры стали принимать: милиция стала в поездах ездить, вокзальных работников сотрудники ФСБ, да и наши начальники, инструктировали: чего можно, чего нельзя, на что обращать внимание. В общем, скука. Чего об этом говорить? Какие еще чеченцы сюда поедут?
Ваха разлил по хрустальным рюмкам коньяк.
– Может, с шампанского начнем? – предложил он, задержав руку. – А, Ниночка?
– Это же обычно на Новый год, – неуверенно сказала Кудряш, и по глазам женщины Ваха понял, что ей хотелось выпить именно шампанского.
– А пусть он для нас с вами сейчас и начнется, наш Новый год! – Ваха решительно взялся за бутылку. – Мы сегодня познакомились, сегодня у нас с вами праздник, новый отсчет времени.
Пока Нина что-то лепетала в ответ и сияющими глазами смотрела, как играет в фужерах белоснежная сладкая пена, Ваха думал о том, что она сказала.
Информация была нужная.
Итак, уральские поезда, как и на юге России, стали патрулировать наряды милиции. Есть и переодетые сотрудники. На вокзалах идут инструктажи. Людей учат быть бдительными и осторожными. Надо думать, местное милицейское начальство разрабатывает кое-какие специальные меры. Так-так. Надо будет потом осторожно поспрашивать у Нины, что к чему. Но так, чтобы она не поняла, не насторожилась. Что-то она, дежурная по вокзалу, знать будет. Это должен знать и он, Ваха. А порасспросить эту простенькую бабенку он сумеет, его этому учили.
Что ж, если не получится взорвать поезд, придется поднять на воздух вокзал. Отсюда, со станции Прикамск-2, уходят поезда на три направления: Горнозаводск, Малахит и на Москву. На станции огромное количество путей, масса поездов, пассажирских и грузовых. Тысячи пассажиров. Надо только повнимательнее изучить расписание, уточнить, когда на станцию прибывают сразу несколько пассажирских поездов. Попросить Нину, пусть она принесет расписание домой. Потом попросить ее взять на работу, в комнату дежурного, сумку… Повод он придумает: товарищ уезжает, у него мало времени, он приедет на вокзал прямо с завода, с камерой хранения связываться не хочет…
Не станет Нины, и она никому уже ничего не расскажет.
Шампанское было чудесным – прохладное, сладкое, вкусное!
Коньяк же вскружил голову по-настоящему. Перед глазами Нины поплыло-качнулось улыбающееся лицо Вахи, стол с его яствами, торшер за спиной гостя. Ваха уже сидел рядом с нею, обнимал ее, трогал груди и бедра, и Нина не возражала. Она лишь просила не торопиться…
Он молчком взял ее за руку, повел к постели, в спаленку, небольшую комнату с нарядным тюлем до пола, круглыми часами на старинном комоде и широкой кроватью с панцирной сеткой. Напротив кровати стоял трельяж, они оба, Ваха и Нина, сейчас же отразились во всех трех его зеркалах, это усилило их страсть, еще более взвинтило обоих, и Ваха тут же опрокинул Нину на спину.
Она уже была готова для любви. Ему ничего не пришлось снимать с нее, даже длинный легкий халатик как-то сам собою соскользнул с ее плеч, и Нина предстала перед «гостем города» во всей своей женской стати.