Султан Мурдаев третий уже, наверное, час сидел, склонившись над большой крупномасштабной картой юга России. Все тут было как на ладони: и автомобильные и железные дороги, и населенные пункты – города, поселки, селения; административные границы; участки, охраняемые милицией и вневойсковыми, казачьими формированиями; реки и озера, безжизненные пески Дагестана; густые, щедрые на грибы и орехи леса вокруг Ставрополя; ростовские степи…
Эту карту, как и сотни других трофеев – оружие, боеприпасы, технику, рации, обмундирование, продовольствие, – бойцы Мурдаева (он командовал тогда разведчиками) взяли еще зимой девяносто пятого года в боях на улицах Грозного, когда они, чеченцы, успешно громили Майкопскую бригаду. Конечно, многое тогда у русских погибло, сгорело в огне, но немало и осталось на поле боя. Возможно, именно эта карта была у начальника штаба полка, который пытался взять железнодорожный вокзал Грозного и площадь Минутка, а может, ею пользовался кто-то из других больших военачальников – во всяком случае, ротному и тем более взводному она не нужна, им хватает и десятиверстки.
Карту взяли в одной из подбитых командирских машин, БМП; из личного состава там оказался лишь тяжелораненый механик-водитель, который вскоре на руках у бойцов Мурдаева скончался, не приходя в сознание, а остальные члены экипажа все были мертвы – их трупы лежали поблизости, в нескольких метрах от машины. Видимо, они после прямого попадания гранаты (а их могло быть и несколько) пытались спастись, оставив загоревшуюся бээмпэшку, но попали под кинжальный огонь засевших в домах бойцов и снайперов.
В полевой сумке мертвого подполковника были и другие карты, подробная схема Грозного. Город был испещрен знакомыми военному человеку значками и символами (а Мурдаев в свое время заканчивал советское общевойсковое училище); символы и значки, надо думать, были нанесены по данным разведки полка, который собирался штурмовать Грозный, и обозначали расположение огневых точек противника, скопления боевиков.
Данные разведки вызвали у Мурдаева улыбку: они были поспешными, майкопцы весьма приблизительно знали обстановку в городе, не предполагали, что их встретит на улицах такой прицельный массированный огонь. Танки и боевые машины пехоты Майкопской бригады горели в ту новогоднюю ночь девяносто пятого, как свечки… да что там свечки – факелы! Горели они и потом, и не только майкопские: многие российские солдаты и офицеры испытали на себе, что значит вооруженное сопротивление «оголтелых бандформирований чеченцев».
Сейчас, четыре года спустя, это уже несколько забылось – были другие бои, другие кровавые сражения, которые шли с переменным успехом, и в конце концов непонятная дикая война в их Ичкерии завершилась.
Так, во всяком случае, думали многие.
Однако война с Россией продолжается. Она лишь изменила формы, стала партизанской. И будет продолжаться до победного конца, то есть до момента отделения Ичкерии от России, до подписания выгодных Чечне документов соглашения или межправительственного договора. Начало уже положено – это Хасавюртовское соглашение о прекращении боевых действий на территории Чечни, которое подписали в свое время, летом девяносто шестого года, генералы Лебедь и Масхадов. Но этого мало. В Москве все еще упрямятся, считают Чечню своей вотчиной, частью России – это не так. Изменилось время, изменились отношения между государствами, политическая ситуация. Россия ослаблена, задергана внутренними экономическими и социальными проблемами, неудачными реформами, кремлевскими разборками, кадровой правительственной чехардой, коррупцией в высших эшелонах власти и армии…
Все это Мурдаев хорошо знал – читал российскую, бесконтрольную теперь, прессу, слушал забугорное радио и смотрел телепередачи через спутниковую антенну – недостатка в информации у него не было. Чеченская «партия войны», в какой он негласно состоял и занимал приличный пост, такую ситуацию в России только приветствовала, как, впрочем, и московские «коллеги»: людям, входящим в эти «партии», война была нужна.
Мурдаев, его наставники по «партии», богатейшие люди Чечни, нажившие на войне с Россией громадные состояния, конечно же, своим бойцам-террористам говорили не всю правду. Там, в штаб-квартире «партии», в одном из фешенебельных, не пострадавших от бомбежек российской авиации особняков, обнесенном высоким кирпичным забором, еще прошлым летом шел в узком кругу приглашенных на совещание откровенный, прямой разговор. Люди, имена которых Мурдаев не назовет никогда и никому, решили, что войну с Россией надо продолжать всеми возможными способами. Еще не остыли стволы автоматов по-боевому настроенных горцев, еще не зажили раны на их телах, не забыты погибшие или покалеченные войной родственники, не восстановлены города и села…
В том фешенебельном особняке с черепичной крышей и высоким кирпичным забором в центральной части Грозного, на стене, у горящего камина, висела такая же, как и лежащая сейчас на столе у Султана Мурдаева, карта юга России. С той лишь разницей, что на ней было меньше всяких военных значков и символов, а тянулись к Москве и Уралу большие красно-синие стрелы. Их рисовал не военный, нет, из военных был на том совещании лишь один подполковник Мурдаев. Хозяин особняка – холеный лобастый господин в домашней одежде и мягких кожаных тапочках – сам провел их жирными короткими фломастерами: красные стрелы вдоль железнодорожной линии по направлению к Москве, а синие – к Уралу. При этом на руках Хозяина вспыхивали большие и красивые перстни. И движения больших тяжелых рук были властными и точными.
– Ударишь сюда, Султан, – сказал Хозяин по-чеченски и рукой с перстнями как бы еще дополнительно втыкал стрелы в названия русских городов. – Возьмешь этот участок железной дороги. Тут тихо, здесь нас не ждут, Урал далеко от Чечни. Найди преданных, проверенных людей, хорошо им заплати. Тайно переправь, пусть там обживутся, осмотрятся… Для отвода глаз и сил напряжение мы будем поддерживать здесь, на этом, ростовском направлении…
Хозяин еще, дополнительно, мазнул фломастером по карте – кроваво-красный след его пополз через Ставрополь, Ростов-на-Дону, Воронеж, Рязань. Жало стрелы уперлось в Москву.
– Надо помочь тем парням, кто отправится на Урал, – продолжал он, – надо пошуметь. Здесь и здесь. – На кружках карты с названиями городов Хозяин нарисовал нечто похожее на кустики с дымком над ними. – Ты, Султан, взорвешь вокзалы. В дни памяти Джохара. Поработай со своими людьми. Может быть, и с теми, кто не сумел взорвать воронежский вокзал. Пусть реабилитируются, докажут, что мы не зря платили им хорошие деньги. А деньги надо отрабатывать.
– Я понял, Хозяин, – Мурдаев склонил голову.
– Мы устроим шум здесь, на юге. Внимание российских спецслужб и милиции будет привлечено к этим городам. Они все кинутся ловить твоих людей в Армавире и Пятигорске, а в это время…
Хозяин особняка снова подошел к карте, внимательно посмотрел на свои хищные стрелы, сказал довольно:
– Да, так. В это же самое время мы устроим им хорошенькое крушение. Джохар будет доволен… У тебя какие вопросы ко мне, Султан?
Мурдаев поднялся с мягкого кресла, почтительно пожал плечами:
– Вопросов нет, Хозяин. Я постараюсь, чтобы ваша воля была выполнена в намеченные сроки.
– Хорошо, Султан, иди, ты свободен. Я уверен, что все у тебя получится. Да поможет нам Аллах!
– Аллах акбар! – отвечал Мурдаев, склонившись и задом отступая к двери каминного зала.
– Джохар акбар![3] – машинально и несколько рассеянно повторил Хозяин, занятый уже какими-то другими мыслями.
…Сейчас, сидя над картой, Мурдаев перебирал и узкие полоски телеграмм-донесений своих бойцов. Все семь зашифрованных текстов, переданных по сотовым телефонам, говорили об одном: Ваха, Имран и Полуян благополучно прибыли на свои места. Заводят нужные знакомства. Оборудуют тайники для приема и хранения взрывчатки. Ждут «апельсины»…
– «Апельсины» скоро приедут, мальчики, – вслух подумал Мурдаев и стал бережно складывать карту, сунул ее в сейф. Положил туда же и бумажные полоски донесений, другие документы, закрыл тяжелую литую дверцу на два оборота.
Во двор полуразбитого российской авиабомбой трехэтажного здания, где до войны был какой-то техникум, а теперь разместилась «коммерческая организация» без вывески, он вышел в сумерках. Водитель белой «Нивы», терпеливо ждавший его, сейчас же запустил двигатель.