Кинуть подельников, и кинуть по-крупному, Бульбаш задумал давно. Едва стал работать на «золотом» заводе, с тех пор, как стал понимать, что здесь к чему и почем.

В автоцех завода Бульбаш устроился шофером, возил на ЗИЛе-самосвале всякий заводской хлам и поначалу думать не думал о том, что кто-то из местных, костомаровских «авторитетов» положит на него глаз.

Положили. Судя по всему, сначала изучали, приценивались, размышляли. Случайному, непроверенному человеку ответственное дело не доверят, прокол или предательство одного из всей воровской цепочки недопустимы, это ударит по остальным – кто этого не знает!

Примерно через год работы Бульбаша на заводе, в одном из домашних застолий, куда он был приглашен под благовидным предлогом, после третьей или четвертой рюмки, когда физиономии собутыльников уже поплыли в сигаретном дыму и винных парах, пошел за столом вполне откровенный мужской разговор.

Кроме Бульбаша и дальнего его родственника, Рябухи (именно он, Рябуха, парень с изрытым оспой лицом, помог Бульбашу устроиться на завод после возвращения из Чечни, со службы во внутренних войсках)… Так вот, кроме Рябухи сидели за столом еще двое – Настоящий Полковник, он же Олег Николаевич Котляр, и Колун[1], – угрюмый длиннорукий детина с чуть раскосыми глазами, которого Настоящий Полковник называл ласково-уменьшительно – Колюнчик. Возможно, Колуна и сам Полковник побаивался – исходила от этого длиннорукого какая-то физически ощутимая, дьявольская, угрожающая сила, она прямо-таки витала в воздухе, создавала вокруг Колуна мощную ауру, он ходил в ней, как в облаке…

Настоящий же Полковник выглядел вполне респектабельно – и одет прилично, модно, и манерами не обижен. Чувствовалось по всему, что за плечами Полковника минимум факультет журналистики какого-нибудь провинциального областного центра, а то и столичного МГУ, где прошли хорошую школу будущие воротилы российского бизнеса, к примеру Гриша Лернер, ставший мультимиллионером и уехавший в Израиль.

По способу мышления и витиеватости речи Настоящий Полковник мог быть и кандидатом, скажем, технических или химических наук, ибо он глубоко, как выяснилось в процессе застольных бесед, разбирался и в химии, и в технологии производства золота, и мог быть, наверное, главным технологом этого самого Костомаровского «золотого» завода, который вообще-то официально числился в России как «завод по переработке цветных металлов» и существовал с 1991 года.

Рябуха, родня Бульбаша, пахал на заводе плавильщиком с момента открытия предприятия, именно он в числе других – немногих – плавил металл, а потом заливал формы, поставляя государству те самые слитки золота, которые большинство из нас видело лишь по телевизору или мутным фотографиям в газетах. А Рябуха отливал их, держал в руках, философски иногда рассуждая о странной силе и влиянии презренного металла на людей и их судьбы. Сам он поначалу относился к «желтому дьяволу» индифферентно, настраивал себя на спокойствие и равнодушие, волноваться себе не позволял. Тем более что и внешних причин вроде бы не было – зарплату на заводе платили более или менее регулярно, суммы в кассе выдавали приличные: во всяком случае, он, Рябуха, получал раза в три-четыре больше тех же вертухаев, то есть охранников завода, которые не спускали с него глаз и потенциально, конечно, подозревали всех плавильщиков, вообще работников завода, в намерении украсть, утащить и присвоить часть золотого запаса России.

Подозревали, конечно, не без оснований. Ежегодно с завода уплывало до двухсот килограммов золота, то есть несколько десятков слитков, которые и плавил Рябуха.

Но слитки без помощи вертухаев с завода не вынесешь, это тоже все знают, потому Настоящий Полковник вот уже два года берет их в долю, отстегивая своему человеку в комендатуре завода до двух третей выручки от реализации золота.

Дорого, да. Но риск очень велик, далеко не каждый пойдет на него, на заводе постоянно крутятся оперы из МВД и ФСБ, плодят тут, в Костомарове, небольшом их городишке, стукачей, и стукачом может оказаться в цехе или на складе готовой продукции кто угодно – даже твоя родная жена или двоюродный брат, которого ты когда-то обидел словом или не дал на бутылку опохмелиться.

Но это так, антураж истории, среда действия. И Настоящий Полковник (он работал на заводе начальником автоцеха), и плавильщик Рябуха, и Колун, и офицер из комендатуры, а теперь вот и Бульбаш отлично знали расстановку сил на родном их заводе-кормильце, знали кадры, кто чем живет и дышит.

Дышали многие – ветром перемен, волнующими кровь ароматами экономических реформ, которые позволяли, в общем-то, многое. Ветры этих российских перемен начались с путча перепуганных, нерешительных старцев в девяносто первом году, в памятном августе, затем стремительным развалом Советского Союза, всякими там приватизациями-растащиловками народного добра, в каких преуспели и сказочно обогатились вчерашние «убежденные в верности учения Маркса – Энгельса – Ленина» партайгеноссе, взлетевшие в новые руководящие кресла на волнах разгульной и лживой, как выяснилось позже, «демократии»…

Вовсю работали лозунги: «Разрешено все, что не запрещено»; «Каждый человек имеет право быть богатым»; «Обогащайся кто может»; «Экономические реформы – на благо каждого!»

Здесь, в Костомарове, как, впрочем, и по всей России, тоже нашлись ушлые люди. Быть рядом с золотом да не украсть?!

Если начальство там, наверху, ворует миллиардами (вспомни: генеральские дачи, «мерседесы», коррупция высших государственных чиновников, приватизация целых громадных предприятий…), то отчего бы им, костомаровцам, не заняться своим золотым бизнесом и не умыкнуть сотню-другую килограммов сверкающего «тельца» – это же такая мелочь!

Всем жить надо – и начальству, и тем, кто у плавильной печи, или за баранкой самосвала, или в контрольной будке с наганом.

Примерно эти слова говорил Настоящий Полковник своим будущим подельникам, когда организовывал «бригаду», когда осторожно прощупывал каждого кандидата на ту или иную должность в этой «бригаде», когда сулил каждому из новичков вполне приличную и спокойную жизнь. «Главное ведь, как украсть! – философски говаривал он почти как гипнотизер, всматриваясь в глаза своих собеседников, заглядывая им в самую душу. – Красть сразу много не надо. Потихоньку, полегоньку… как пчелка. Много ли она унесет?.. А открой улей – полон меда. Живи не хочу».

Бульбаш – он это почувствовал – вливался в уже сформированную, отработанную воровскую структуру. Во-первых, он знал, что на заводе золото воруют, об этом говорили, это витало в воздухе. Во-вторых, он давно уже догадывался, что Рябуха с кем-то в доле, кому-то помогает: купил вдруг длинную и красивую машину «Ауди-100» – а белоснежная эта красавица потянула аж на четырнадцать тысяч американских долларов!.. В-третьих, хотя отдельные воры и попадались, в том числе и из числа охранников, кражи золота продолжались…

Значит, костяк группы оставался, вел глубоко законспирированный, осторожный и умный образ жизни, в лапы к МВД или ФСБ не спешил, не помогали ни засады, ни активная работа стукачей-осведомителей, ни вполне откровенные угрозы правоохранительных органов «пересажать всю эту золотую костомаровскую мафию».

В тот субботний памятный вечер, когда Бульбаша пригласили в дом к Рябухе и вели с ним откровенный разговор, он понял, что само по себе это приглашение на беседу – опасно. Он понял, что от него хотят, он видел людей, какие предлагали ему вступить в «золотую бригаду», он знал теперь наверняка, чем они занимаются. То есть он владел информацией, которую ему доверили, – теперь он знал!

Но и Настоящий Полковник знал, кому можно доверять. Через своих людей, также побывавших в Чечне, он кое-что проведал о прошлом Бульбаша – чистотой помыслов и сомнениями в их реализации Бульбаш не отличался. Из Чечни он привез и золотишко (ювелирные украшения, найденные в разбитых домах), и доллары. Добычу свою не афишировал, купил подержанный, но вполне приличный «Ниссан-джип», а в остальном вел скромный образ жизни, не выпячивался и не возникал.

Вдвоем с женой на жизнь им вполне, казалось, хватало.

Но Настоящий Полковник знал хорошо, что человек – существо завистливое и ненасытное. Каждый готов владеть тем, что, в общем-то, ему и не нужно.

Правда, виллы в Греции или на Канарских островах Настоящий Полковник Бульбашу не обещал – это ж сколько надо будет отдать этому шоферюге слитков, чтобы вывозить все остальные?!

Разговор у них в ту субботу был вполне конкретный, деловой. И разумеется, откровенный.

Настоящий Полковник спрашивал, Бульбаш отвечал, все остальные – слушали.

– Как живешь, Бульбаш?

– Вы ж знаете, Олег Николаевич, – ничего.

– Ничего – это никак.

– Ну… нормально. Нам с Ленкой хватает.

– Хорошо жить – еще лучше. Слыхал?

– Как же!..

– Догадываешься, зачем позвали?

– Ну… не совсем.

– А о чем подумал?

– Помощь, видно, нужна. Самосвал. Дом кому-то строить? Или как?

– Или как. Дом потом построишь. Себе.

– Да у нас с Ленкой квартира неплохая.

– На двоих-то одна комната? Не смеши, Бульбаш. Гостей негде принять, «Барыню» сплясать…

– Да я на смене так навкалываюсь, что какая там «Барыня»?!

– Ну, это я так, образно. Имею в виду отдых хороший, удобства. Человек должен хорошо жить. Одну ведь жизнь живем.

– Я понимаю.

– Ты парень надежный, Бульбаш. Я к тебе долго присматривался, проверял, если прямо сказать. Контрольные задания тебе давал, ты, возможно, и не догадывался.

– Мое дело баранку крутить, Олег Николаевич. Начальство пусть думает. Вы образованные, умные. И нас потом не обидите, это я тоже понимаю.

– Я и не обижал.

– Помню, спасибо. Я за вами как за каменной стеной.

– Ну-ну. Похвалить начальство тоже иногда надо. Молодец.

Настоящий Полковник разлил по стаканам новую поллитровку, начальственным взглядом велел всем троим поднять посудинки.

Взгляду его молча и беспрекословно подчинились.

Потом разговор возобновился.

– Дровишки бы надо повозить, Бульбаш. Не часто и не много, но рейсы ответственные, сам понимаешь. Дровишки дорогие.

Бульбаш понял – слитки.

– А если откажусь, Олег Николаевич?

– Почему?

– Ну… во-первых, боюсь, поймают; во-вторых, хватит нам с Ленкой, я же говорил. Детей нету, а на двоих… гм.

Бульбаш съежился под пронизывающе-ненавидящим взглядом – Настоящий Полковник буквально ел его глазами.

– Не откажешься, Бульбаш. Нельзя. Такими стрéлками[2] не шутят.

В комнате повисла тягостная, напряженная тишина. Слышно было, как за стеной, у соседей плакал ребенок.

– Я тебе доверился, Бульбаш. Сам понимаешь.

– Понимаю. Подумать можно, Олег Николаевич?

– Конечно, думай. До понедельника. В обед зайдешь ко мне в кабинет, скажешь. Скажешь, что ты согласен.

– Вы так за меня все решили…

– Ты сам за себя давно все решил, Бульбаш. Еще там, возле Самашек. Или в Аргуне. Джипы просто так с неба не сваливаются. Видел я как-то ротного твоего, Рогова. В Москве нос к носу столкнулись, в Лужниках. Я там товаром интересовался. Смотрю – идет твой ротный. В моднющем прикиде, с большой сумкой, с какими челноки возятся. Разговорились. Вспомнили знакомых, тебя вспомнили, Бульбаш. Он о тебе хорошего мнения. Говорит, мол, надежный человек, этот парень не продаст.

– Он что, больше не служит?

– Уволился. Хватит, говорит, навоевался. Контузия, зарплата маленькая, начальство прижимает, всякие операции проводит, типа «Чистые руки». Знаешь про такую?

– Знаю.

– Ну вот, бизнесом твой ротный теперь занимается. Я не стал спрашивать, каким именно, – по роже видно, что процветает. И ты будешь процветать, Бульбаш. Поработай, повози дровишки хотя бы с годик.

– Где тут у нас, в Костомарове, процветать? Все на виду. За джип и то глаза колют. Хорошо, что я его сразу после службы купил, до завода.

– Да, это хорошо, – согласился Настоящий Полковник. – Подозрений меньше. И вообще… А насчет процветания… Да кто тебя заставляет жить тут всю жизнь? Поднакопишь деньжат, слиняешь. Мир большой. Не найдут. Если все по уму сделаешь, меня слушать будешь.

– Я слушаю.

– Ну вот и ладушки. Давайте на сегодня, парни, завяжем с этой пьянкой, голову терять не годится. В понедельник, сами понимаете… впрочем, не будем спешить, подождем.

Уже на пороге, обернувшись, Настоящий Полковник снова глянул на Бульбаша знакомым пронизывающим взглядом:

– Смотри, парень, обо всем хорошо подумай.

– Уже думаю.

– Ну-ну.

Ночью, так и не заснув (даже выпитая водка не брала), Бульбаш откровенничал с женой:

– Слышь, Лен, тут такая петрушка… Разговор был нынче очень важный, – он растолкал жену, заставил ее повернуться к себе лицом.

– Ну что, до утра нельзя подождать? – сонно и недовольно спросила Елена, поднимая с подушки всклокоченную крашеную голову.

– Да вот нельзя, наверное. Заснуть не могу.

– Ты же как лег, сразу и захрапел.

– Ну вот похрапел, а теперь не спится.

Елена села в постели, включила ночник на прикроватной тумбочке, глянула на будильник – час ночи.

Бульбаш, словно боясь, что кто-то может подслушать их разговор, бубнил в самое ухо жены:

– Чурки мне предложили с завода вывозить, поняла? Деньги хорошие обещают. И вообще…

– Что «вообще»?

– Жизнь другую, дура. Не понимаешь, что ли?

– Ты же знаешь, Богдановича только что посадили, Оранина разыскивают… И ты туда же?!

– Лен, ты погоди, не шуми. Все это я помню и знаю. И в каталажку не лезу, кому охота?! Но меня сами позвали…

– Кто?

– Ну… нельзя говорить, Лен. Даже тебе. Ты – женщина, мало ли что случится, пытать станут, бить, насиловать, ты и расскажешь. А мне потом не жить. Знаешь ты этих людей, знаешь. А имен не скажу.

– Ну и чего они тебе предложили? Как платить будут? – Елена окончательно теперь проснулась, слушала мужа с большим интересом.

– Ты насчет оплаты не спеши пока, – отвечал Бульбаш. – Не в этом дело. Люди надежные позвали, с них как с гуся вода. Умеют дело вести. Других берут, а этим хоть бы что.

– Знаешь, как пословица говорит: «Сколько веревочке ни виться…»

– Да погоди ты с этими пословицами! – Бульбаш тоже разволновался, потянулся к сигаретам, закурил. Сел на кровати, свесив волосатые короткие ноги, морщил лоб. Он уже принял решение, но ему хотелось подкрепить его мнением жены, посоветоваться с ней. В житейских вопросах Елена – бывшая учительница географии, бросившая школу, – соображала лучше него, мыслила быстро, почти мгновенно схватывала суть того, до чего Бульбашу добираться бы с полчаса. Откровенно тупым его не назовешь, он тоже знал, чего хотел в этой жизни, и умел поставленных перед собою целей добиваться, но сказывалась нехватка образования (за плечами всего десятилетка да курсы шоферов при местном ДОСААФ, или, как он там сейчас называется – РОСТО), и мыслительный аппарат у него был устроен по-другому, чем у жены. Вдвоем же они кумекали будь здоров: один подавал идеи, а другая тут же решала, как их реализовать. И получалось у них неплохо. Наверное, прежде всего за это и полюбил Бульбаш свою Елену – девицу в общем-то неказистую, тощую и телом нескладную: и грудки так себе, в жменю взять можно, и телес особых не наблюдается, и красотой природа ее не наделила. Но Бульбашу такие вот, худенькие, и нравятся – легка Елена и на подъем, и характер у нее легкий, никогда в бутылку не лезет, и сама она внушала ему всегда, что ее фигура – мирового стандарта, как у какой-то там Моники Дюпрэ, французской фотомодели, – вон, смотри, в газете напечатан ее портрет и размеры.

Бульбаш посмотрел, а потом взял портновский метр и самолично замерил у Елены и грудь, и талию, и бедра. И выходило, что она права – все как у Моники. Может, и все остальное совпадает. С неделю после этого обмера Бульбаш называл жену мадам Дюпрэ и в постели так же старался походить на горячего француза, даже кликуху свою малость поменял и был теперь месье Бульбэ.

– Пословица, конечно, правильная, – продолжал Бульбаш пыхать сигаретой. – Но раз люди с умом взялись… Короче, в понедельник мне ответ давать, поняла? И отказываться нельзя – убьют.

– Как… убьют? – ахнула Елена. – За что?

– А за то самое. За то, что знаю.

– Но ты же… ты же не побежишь в ментовку?!

– Конечно. Но это им все равно. Лишний свидетель. Людей знаю, что задумали, знаю. Как не убивать?!

Елена вскочила с кровати, забегала по комнате. На стенах металась ее длинная, в ночной рубашке, тень.

Побегала, подумала крашеной своей головой, снова прыгнула на кровать.

– Ладно, муженек, ладно. Не будем метать икру. Соглашайся. Веди себя скромно, тихо. Не рассуждай. Не доверяйся никому. Держи язык знаешь где?

– Знаю. В нижней части тела.

– Вот-вот. Там ему самое надежное место. Прикидывайся дурачком…

– Да чего прикидываться, и так дурак. – Бульбаш засмеялся. – Раз в это дело полез.

– Нет, ты прикидывайся, – серьезно говорила Елена. – С дураков спрос меньше. Тебе сказали – ты сделал. Я к тому, что тебя свои же подозревать не будут, понял?

– Ну. А зачем, чтобы не подозревали?

– А затем… – Елена накинула на ноги одеяло. – Здесь, в Костомарове, нам все равно жить не дадут. Я имею в виду так, как мы с тобой хотим. Деньги если будут – как их тратить? Купим квартиру, к примеру, получше, чем эта, сразу подозрения: на какие такие шиши Бульбаши ее приобрели? Сначала – вопросы, потом – допросы. Следить за тобой будут, с кем водишь дружбу, с кем общаешься… Или загребут сразу, бить будут, в прямую кишку горячую воду заливать: мне не говоришь, им скажешь.

– А почему воду-то? – туповато переспросил Бульбаш, не совсем понимая логику жены.

– Ну а что: водку, что ли? – Елена хихикнула. – Это я так, чтобы ты понял. То есть пытать тебя будут. А уж там воду зальют или скипидар… что будет под рукой, то и зальют.

– Ну ты совсем, – протянул Бульбаш и зябко повел плечами. – Тебе бы в ментовке служить.

– А что, таких, как ты, я бы как орешки щелкала! – похвасталась Елена. – Ты отвечать-то на вопросы не умеешь. Думаешь, думаешь, да и ляпнешь. Если б не я…

Бульбаш промолчал. Жена права, конечно. Рябухе вообще-то он однажды помог вывезти с завода слиток – спрятал его в запаску, колесо потом накачал, все честь по чести. И контроль у помощника коменданта, старлея-«вэвэшника», прошел без сучка и задоринки… Правда, сейчас он понял, что его в тот раз, наверное, просто выпустили. Была договоренность, была команда того же Олега Николаевича. Да, скорей всего именно так и было. Потому и позвали его сегодня на стрелку, толковали открыто, в лоб. Или-или. Работаешь с нами (продолжаешь работать) – хорошие бабки получаешь, живешь с кайфом и перспективой на будущее, отказываешься – перо в бок, удавку на шею, перерезанный тормозной шланг, несчастный случай… о-о, это они сумеют!

В капкане, короче. Оказывается, никаких разовых ходок с «дровишками» не получается. Высунулся – тяни дальше. А Бульбашу этого, честно говоря, не хотелось. Ему не хотелось в тюрьму. Долго красть все равно не позволят – найдут. Или свои сдадут. За какую-нибудь провинность, непослушание.

Он и сказал об этом жене.

Елена решила быстро:

– А мы их обхитрим, Бульбаш. Мы их – через коленку, понял мою мысль? Вывезешь «дровишки» и… того. Я тебя буду ждать, мы все приготовим…

Он аж подпрыгнул на мягкой и широкой их кровати.

– Да ты что?

– А что? – спросила она невинно. – Не мы первые так поступаем, не мы последние. Воры у воров и крадут в первую очередь.

Бульбаш похолодел.

– Да они же нас… под землей найдут, Лен! Они же нас…

Она усмехнулась:

– Чего так испугался? Ты же восхищаешься, мол, умные твои начальники. А чем мы с тобой хуже? Надо все продумать, подготовить. Будешь рассказывать мне, покумекаем. Высшее образование я на хрена, спрашивается, получала?!

– Дак это… детишков учить, – возразил Бульбаш. – Географии.

– Их надо прежде всего учить деньги считать, глупый! – она нежно обняла Бульбаша. – А денежки у нас могут быть с тобой о-очень даже приличные. Если они задумали что-то вывезти, то это может быть не один слиток, усек?

– Ну и не полный же самосвал!

– Ага, половину. Подъехал к дому заказчика, свалил… Ха-ха-ха… Ты вот что, Бульбаш. Раза два-три вывезешь, как и договоритесь. Все честь по чести. Чтоб никаких подозрений, понял? А потом… попозже, мы все это и провернем.

– Господи! – взвыл Бульбаш. – Да куда мы с ним, с желтым-то? Куда? И как?

– Я подумаю, подумаю, – успокоила Елена. – Чтоб нам в такой громадной стране, как Россия, да не исчезнуть?! Хотя бы на время?! Чудак ты, Бульбаш. Учиться надо было, ума набираться… Ты вот что: где тот паспорт, который ты на железной дороге нашел?

– Да где, – Бульбаш напряг память. В самом деле, прошлым летом на железнодорожном переезде, пока ждал у закрытого шлагбаума, увидел вдруг красную книжицу: то ли из поезда кто выбросил, то ли просто обронил. Вышел из машины, поднял. Какой-то Андрей Васильевич Кукушкин паспортину свою посеял. Из Ставрополя. Как его угораздило на этом переезде оказаться – один Бог знает. Хотя поезд из Ставрополя ходит как раз через их станцию, Костомарово, могли и воры выкинуть, чем черт не шутит. Пошмонали парня, кошелек, возможно, вытащили, деньги взяли, а паспорт выкинули.

Самое интересное (вообще-то Бульбаш хотел паспорт сдать в милицию) – документ был из Ставрополя выписан, а Андрей Васильевич о-очень походил на самого Бульбаша. И это сейчас же заметила Елена.

– Ну-ка, ну-ка! – сказала она и сравнила фото с «оригиналом». – Да как две капли, Бульбаш. Ты и есть Кукушкин. А? Отложи-ка, пригодится.

Паспорт Кукушкина спрятали и вроде бы про него забыли. Теперь вот Елена про него вспомнила.

– Нам нужен еще один, – решительно сказала она. – На меня. Соображаешь, что к чему?

– Теперь соображаю, да, – кивнул Бульбаш и был за это щедро вознагражден: Елена, скинув ночнушку, превратилась в Монику Дюпрэ, сразу же взяла такой бурный темп, что месье Бульбэ едва поспевал за ней, но все же не сплоховал, и расстонавшаяся мадам осталась вполне довольной и даже несколько притомилась.

Отдохнув и снова приобретя способность спокойно и трезво мыслить, супруги Бульбаши под самое утро твердо и бесповоротно решили: Настоящего Полковника с его компанией – кинуть. Не сразу, а через несколько месяцев, ближе к лету.

Им обоим снились в ту предвыходную ночь хорошие сны: Бульбаш видел себя в новеньком пурпурно-красном «Мерседесе», который катил по берегу какого-то лазурного моря, а Елена перебирала и перебирала алмазы – они так и сверкали, так и слепили ее восхищенные, счастливые глаза.

Спокойно, без сновидений, спал в ту ночь и Настоящий Полковник. Он знал, что люди в его команде верные, что обмануть его еще никому не удавалось. Продавать – да, продавали, а вот нагреть, кинуть… это уж дудки! Это слабо. У него на плечах была хорошая, даже отличная голова. Да и опыт сказывался. Опыт в таком деле сильная штука! Похлеще любого образования.