Рядовой «вэвэшных» войск Шишигин, он же Фазан, что в переводе с жаргона означает «солдат, прослуживший более половины срока службы», бежать из части решил сразу же, как получил из дома письмо: «Твоя Римма выходит замуж. Если можешь – приезжай. Оля».

Ольга была сводной сестрой Фазана, Римму, его невесту, она, конечно же, знала, знала историю их доармейской любви (они поклялись друг другу в верности и «в случае измены пусть покарает меня рука любящего…») и хотела, чтобы они поженились. Более того, уходя на службу, Фазан, втайне от Риммы, как бы перепоручил ее сестре – приглядывать за невестой и сообщать о любых «колебаниях» Римульки. Так он однажды написал сеструхе в письме, и Ольга аккуратно, примерно раз в месяц, сообщала брательнику, что «колебаний со стороны Римульки пока что не наблюдается, работает она по-прежнему на их хлебозаводе пекарем, печет для маленького их Каменска булочки и батоны, все жители города ее продукцию хвалят и покупают охотно. На дискотеках Римулька появляется очень редко, за минувшую зиму была там раза два, не больше, да и то с подругой, Юлей, ты, Сережа, должен ее помнить».

Фазан помнил, разумеется, эту разбитную девицу, к которой до знакомства с Римулькой и сам не раз прилабунивалея. Потом ее место заняла пекарь с хлебозавода Римма Звягинцева – пухленькая, мяконькая девушка, от которой так хорошо, вкусно пахло горячим хлебом, дешевыми духами и чистым телом. Римулька сразу же, в один вечер, покорила сердце бравого, с гонорком Фазана, предводителя местной шпаны, какой уже числился в военкомате рекрутом и осенью должен был убыть к месту прохождения службы.

Покорила она его просто: после дискотеки, ночью, позвала к себе домой, в пристройку-девичник деревянного добротного дома, где жила с матерью, в темноте спаленки закинула пахнущие хлебом руки на шею Фазана, выдохнула жарко, как духовка:

– Хочешь меня, да? Я же чувствую, Серенький, чувствую! Ну… не стесняйся, не бойся. Тут никого нет, сюда никто не придет. И нас не услышат.

Фазан робостью не отличался, тем более что был сегодня, как, впрочем, и обычно, подшофе, но не очень – так, для настроения, для тонуса. Если бы даже кто-то и появился сейчас здесь, в пристройке, и стал бы на него наезжать, Фазан сумел бы постоять за себя. Как уже говорилось, был он парнем не робкого десятка, не раз и не два участвовал в драках «железнодорожных», то есть молодежи, проживающей поблизости от проходящей через Каменск железной дороги Москва – Владивосток, и «химиков», расконвоированных поселенцев, но все еще зэков. Побоища эти носили локальный характер, «химикам» было не резон мочить этих сосунков, себе дороже, а сосунки, как волчата, пока что оттачивали зубы и когти на этих пришлых ущербных людях, вкалывающих без конвоя на местном горно-обогатительном комбинате.

Фазан, как и многие другие «волчата» Каменска, ходил в шрамах и синяках, но это его нисколько не смущало, наоборот, возвышало в глазах возглавляемой им кодлы «железнодорожных», укрепляло его авторитет.

Словом, Фазан не спасовал и сейчас, в спаленке Римульки.

Отведав пряного, душистого ситного, закусив сладеньким, сдобренным натуральными охами и стонами кормилицы, изведав нечто до того момента незнакомое, Фазан решил вдруг, что Римулька создана для него, именно для него одного, что случайная вроде бы сегодняшняя встреча запланирована где-то там, в небесной канцелярии, и что эту мягкую хлебную деваху он никому не имеет права отдавать.

В новом порыве их молодой нежной страсти он и сказал, задыхаясь от переполнивших его чувств, сжимая Римульку в объятиях:

– Ты только со мной будешь, поняла? Мне никого не надо. Ты… как богиня, поняла?

Конечно, Фазан был слишком молод для таких поспешных выводов, неопытен в амурных делах, и первая, по-настоящему отдавшаяся ему женщина застила, как говорится, белый свет своими ласками и телесами других потенциальных невест стройного этого смазливого малого. Он не знал, да и не скоро еще узнает, что есть женщины и получше Римульки – красивее, образованнее и в любви искуснее, до «богини» ей, конечно, далековато, но ласки свои она дарила вполне искренне и с выдумкой, подогретой увиденным по телеканалу ОРТ после полуночи и у той же Юли по видику.

Вот этой собственной творческой выдумкой она Фазана и взяла.

В свете луны, падающем из окна спаленки, Фазан рассматривал тело свободно лежащей на постели Римульки, просил ее то повернуться, то привстать, то сесть на корточки и распустить волосы…

Она легко и радостно схватывала его желания, умело показывала себя, как сказал бы опытный фотограф, во всех выгодных ракурсах, играла, будто опытная фотомодель (таланты на Руси не перевелись), принимала вполне естественные, но прежде всего эротические, возбуждающие позы, и Фазан буквально лез на стенку. Римулька заводила его и какими-то легкими, воздушными почти касаниями сладких мест, причем делала это бесхитростно-просто, так это казалось со стороны, ласково и со знанием дела, будто хлеб из печи вынимала. Она была старше Фазана на целых два года, то есть Римульке шел уже двадцать первый год, но восемнадцатилетнему рекруту сейчас это было все до фени, два года – это такая мелочь: кто из ослепленных белизной кожи обнаженной пассии думает о ее годах?!

Зов плоти – у-у, это чудовищное испытание для Фазанов и им подобных одногодков; парни и повзрослев ничего с собой поделать иной раз не могут, и, конечно же, не думают в таких вот ситуациях о том, как скажется разница в возрасте потом, спустя годы, не знают, что это будет им обоим мешать, раздражать, портить жизнь.

– Ну что там интересного… что-о? – протяжно и нежно говорила Римулька, с желанием и готовностью подчиняясь рукам Фазана, ставя ноги так, как он просил, переворачиваясь то на живот, то на спину, то нависая над его раскрытым ртом сочными тяжелыми грудями, то вовсе взбираясь на него верхом.

В ту первую ночь она научила его многому – затяжным и нежным поцелуям, новым, будоражащим кровь словам, объятиям, от которых захватывало дух. Она научила его сдерживать своего скакуна у самого финиша, ждать приотставшую в пути «фикочку», «козочку», «манушку», а уже потом, вместе, в один миг нырять в бездонный омут сладкого опустошения, когда тела становятся совсем невесомыми, легкими, и в которых, сливаясь воедино, бьются, как одно, молодые и горячие сердца…

Римулька научила Фазана простой, но мгновенно затянувшей его любви; природой подсказанной ей хитростью и приобретенным уже опытом она звала и звала его в опасную глубину плотских ощущений, и он охотно, ни о чем уже не думая, а только наслаждаясь, шел на этот зов.

Уже на рассвете, приятно измученный, счастливый и оглушенный свалившейся на него любовью, Фазан выпалил:

– Я женюсь на тебе, Римуль, ладно? Ты такая… Ты такая хорошая, ласковая… У меня кружится голова, правда! Я тебя навсегда полюбил, поняла?

Она расслабленно и чуть устало засмеялась: любовь – тяжелая работа, считай, ночную смену отстояла у горячей печи, у мини-пекарни, какую для их завода сделал известный предприниматель Володя Довгань – она как-то видела его по телевизору. И вот Довгань – конечно же он, кто иначе?! – помог им соединиться, найти и полюбить друг друга. Это его хлеб так хорошо, вкусно пахнет!

Римулька потянулась, ноги ее пружинисто напряглись, утренние уже блики заиграли на матово отсвечивающем животе, на батонах белых грудей. Хорошо! Прекрасно видеть это, не говоря уже об обладании, о возможности потрогать, взять в руки, приблизить к ним пылающее свое лицо, вдохнуть аромат любви, вечности жизни…

Фазан все еще не насмотрелся на свою Римульку, все еще – опустошенный до дна – тянулся к ней и восхищенными взглядами, и неспокойными, любящими руками.

– Я старше тебя, Серенький, – спокойно сказала она. – На целых два года. А это имеет значение. Ты скоро уйдешь в армию, забудешь про меня. А я к тому времени буду уже совсем старенькая девушка, и меня никто уже не возьмет замуж.

– Я тебя возьму! Я! – в отчаянии, горячо и искренне воскликнул он. – Ты только дождись меня, Римуль! Ты… Ты пойми: я же не смогу теперь без тебя. Я умру без тебя, понимаешь?

– Не спеши… не надо… – говорила Римулька, погрузившись в какие-то свои мысли, и было не понять, что именно имеет она в виду: то ли смерть «Серенького», которая может наступить от любовного недуга, от недостатка ее женской ласки, то ли предложение о женитьбе, которое он сделал так поспешно в течение этой ночи.

Женская душа – потемки, давно известно.

…Теперь, получив письмо, лежа на втором ярусе узкой солдатской койки в спящей казарме, Фазан в подробностях вспомнил их встречи с Римулькой, их клятвенное обещание друг другу…

Он скрипел зубами и никак не мог уснуть, а время неумолимо двигалось к утру, к побудке. Воспаленный мозг рисовал ему картины одну живописнее другой: вот Римулька раздевается, вот она голая ложится в постель с тем, кого решила назвать своим мужем, вот она со знакомыми стонами отдается ему…

– С-с-с-сука! Убью-у-у! – взвыл он, вскакивая, сбрасывая с себя одеяло, которое, казалось, весило тонну, давило его, мешало дышать, нормально воспринимать действительность.

На соседних койках зашевелились другие солдатики, кое-кто поднял стриженую и немного испуганную голову (не чеченцы ли ворвались в казарму?), недоуменные взоры уставились на сидящего в постели Фазана: «Ты чего? Что-то приснилось?»

«Приснилось, да», – пробормотал он, снова кутаясь в одеяло, укрывшись им с головой.

Но от мыслей не спрячешься и под одеялом, мозг Фазана продолжал работать, строил уже фантастические планы кровавой, но справедливой мести подлой этой твари, раздобревшей у мини-пекарни Довганя, беспечно продолжающей печь в ней батоны и булки, нарушившей клятву, данную защитнику Родины, который служит пусть и в «вэвэшных» войсках. Но она-то, дурочка безмозглая, булка мягкая, не понимает своими куриными мозгами, что внутренние войска сейчас для России важнее армии, что внутренние враги для государства гораздо опаснее «наружных», всяких там НАТО, афганских моджахедов и таджикских сепаратистов. Потому что внутренний враг – то есть преступность, – вот главная опасность для российского народа и государства, а он, Фазан, как раз с этой преступностью и борется. И можно сказать, на самой передней линии фронта: возит в специальных вагонах зэков. Это очень опасно. И она, дурочка мягкая, булка безмозглая, этого не понимает. Мужчина, воюющий на передовой с разными там бандитами, ворами и убийцами, должен быть спокоен, уверен в том, что дома его ждет любимая и любящая женщина со всеми нужными мужчине причиндалами, и эти причиндалы должны принадлежать только ему одному!

Гадина! Змея!

Сказал же: женюсь! Что еще надо?

В этот момент Фазану хотелось отчего-то застать свою милую с новым ее избранником в постели – именно в постели, в пикантной какой-нибудь и откровенной позе…

А-а, понятно. Он хочет, чтобы у него перед глазами было наглядное доказательство ее измены, и это дало бы ему право казнить Римульку.

Да, казнить!

Так он решил, так он теперь и поступит. Он убежит из расположения части с автоматом в руках…

Когда будет в наряде, в карауле.

А лучше, наверно, сбежать из вагона, когда их взвод повезет новую партию зэков привычным маршрутом из Москвы на Урал, в тот же Малахит или Среднеуральск. А все поезда этого, уральского, направления идут через его родной Каменск. Скорые, фирменные останавливаются в Каменске всего на минуту, но он, Фазан, разумеется, не будет спрыгивать из вагона у порога собственного дома, это же глупо! Он незаметно выйдет из «столыпина» где-нибудь на ночном полустанке, а потом вернется в Каменск. Конечно, его хватятся быстро, но все равно у него будет несколько часов, и за это время он, Фазан, сумеет добраться до Римульки и ее хахаля и всадит в них весь автоматный рожок…

Нет, последний патрон, а то и два надо оставить себе.

Он будет лежать с пробитым сердцем рядом со своей Римулькой. Пусть неверной, подлой, но все же любимой, желанной. Ведь никто, в самом деле, не сможет дать ему то, что дала она, не скажет именно тех слов, какие произносили ее такие ласковые нежные губы, не сможет заменить женщину, в объятия которой бросила его сама Любовь.

Он никому не отдаст свою Римульку.

И он вознесется с нею на небеса.

Аминь!