Станция Волчанск на Уральской железной дороге – глухая дыра. Даже можно сказать, дырища, каких в нынешней России по-прежнему тьма-тьмущая.

Белый, с зеленой замшелой крышей домик дежурного, несколько приземистых, со вросшими в землю окнами бараков, пара общественных сортиров с полуоторванными дверями, ларек с пепси-колой и сигаретами, бездомные собаки, на глазах у публики играющие свадьбы, спящий обмочившийся бомж, надтреснутый женский голос, объявляющий о прибытии поездов, два-три пассажира, дожидающихся своего состава… – это и есть станция Волчанск.

«Приличные» поезда здесь не останавливаются. С грохотом и пылью, сотрясая землю, несутся мимо ухоженные скорые и фирменные, на чисто вымытых боках которых – горделивые надписи: «Кама», «Малахит», «Байкал», «Русь»…

«Русь» на Транссибирской магистрали – главный, конечно, поезд. Он пересекает страну с запада на восток и с востока на запад, идет из конца в конец, из Москвы до Владивостока, неделю – без передышки, днем и ночью, меняя лишь в оборотных депо локомотивы и их бригады. К этому поезду на всей магистрали отношение особое: он как символ уверенной и стабильной жизни России, ее надежда на лучшие времена, на по-прежнему прочные экономические связи Центра с Дальним Востоком.

Дорогая, очень дорогая сейчас в России жизнь, на поездах ездить стали гораздо меньше (не говоря уже про самолеты) и даже этот главный наш экспресс за номером 1 стал ходить через день. Нет пассажиров, дорогие билеты, невыгодно гонять пустые составы.

Те, кто мчится в скором или фирменном поезде, и те, кто с тоской глазеет с деревянного перрона станции на заоконную вагонную жизнь, стоят на разных социальных ступенях бытия. У этих, на перроне, нет денег, чтобы прокатиться в таком вот шикарном поезде хотя бы один перегон, полежать на мягкой вагонной полке и тем более посидеть в вагоне-ресторане, небрежно поглядывая в окно на проносящиеся мимо российские пейзажи.

Эти, на перроне, тихо завидуют тем, кто летит мимо них, стараясь не смотреть им, «верхним», в глаза, не показать тоски и глухой, спрятанной на дне души злобы. Зависть, ненависть, злоба – сестренки-тройняшки, живущие в каждом человеке, эти черные сестренки помалкивают до поры до времени, но при благоприятных условиях, как сорняки на огороде, сейчас же заявят о себе.

Стоит только бросить кому-то неосторожное, взвинчивающее нервы слово.

Или перебрать спиртного.

Или просто не справиться с раздражением, не подавить в себе очень далекого предка, дать вырваться наружу кручине, разъедающей душу, и черные сестренки окажутся в ту же минуту рядом, и возьмут вас под руки и поведут неведомо куда, нашептывая в самые уши: «А чем ты хуже других? А почему тебе нельзя иметь то, что имеют другие? А отчего ты ничего не хочешь предпринять? Так и проживешь всю жизнь в нищете, на этой вот вонючей, забытой Богом станции, среди убогих, забитых бытом людей, в безденежье, с полупустым желудком, с этими вот беспородными собаками, алкашами и бомжами, в одном из бараков, бегая по утрам в общественный нужник и подглядывая в прорезанную финкой дыру за женщинами…»

Их, этих комплексующих неимущих, на перроне сегодня трое: Жеребчик, Де Билл и Ханурик. Трое бездельников, трое современных молодых людей, которых ни родители, не нынешний строй не приучили к честному труду и способности отвечать за свои поступки. Они хотят иметь – и больше ничего.

У Жеребчика «предки» работают тут же, на станции. Папаша – монтер пути, запойный пьяница, дебошир и матерщинник. Мать – уборщица, следит за чистотой в помещении станции и зала ожидания, а также и здесь, на перроне. Живут они втроем в одном из бараков, в дощатом, пришибленном временем сооружении, полном серых злых обывателей, клопов и тараканов. Пьяные драки, ругань и даже поножовщина – дело тут привычное, бытовое, к этому давно все привыкли, на мелкие разборки внимания никто не обращает, легкие ножевые ранения лечат самостоятельно, а убийств на станции и в прилегающем к ней поселке с названием Волки пока что не было.

И то хорошо.

Жеребчик – низкорослый, как монгольская лошадь, коротко стриженный, с широкой грудью и кривоватыми ногами. Это хорошо заметно, когда он надевает любимые свои джинсы, сильно потертые на коленях и ягодицах, потертую же кожаную куртку черного цвета да вязаную шапчонку с иностранными, конечно, буквами: «Adidas». Жеребчик мечтает о новых джинсах – с заклепками, цепочками на карманах и молнией на гульфике, то есть ширинке. Но самая большая его мечта – мотоцикл, «Ява» или японская «Хонда» с мощным мотором и водяным охлаждением. На таком мотоцикле можно кататься и втроем, в любую погоду, даже в такой вот холодный мартовский день, какой накрыл сейчас и станцию Волчанск, и поселок Волки, и невысокие Уральские горы с зеленой щетинкой хвойных лесов. Да, был бы мотоцикл, и они, все трое, не стояли бы сейчас на этом ненавистном деревянном перроне, не глазели бы на мчавшиеся мимо поезда, пили из красивых бутылок вино, улыбались, обнимали женщин, курили дорогие сигареты или просто стояли у окон, равнодушно поглядывая на сельских этих парней…

Конечно, картинки в окнах мелькали как в кино – очень быстро, не всё и разглядишь с перрона, но всё же разглядеть можно многое.

Частенько горел впереди, за станцией, желтый выходной сигнал светофора, тогда машинисты сбрасывали скорость, кино замедлялось, и рассмотреть заоконную вагонную жизнь можно было получше. Как-то им троим повезло увидеть любовную сцену: двое в купе, совсем голые, тешили друг друга ласками, и Де Билл даже застучал в окно, захохотал, как сумасшедший, и там, в купе, к окну метнулась белая женская фигура и задернула занавеску…

Возбудился этой сценой и Жеребчик. Он совсем не случайно получил у приятелей эту весьма намекающую кличку… Поселковые холостые бабенки наперебой зазывали Жеребчика к себе, даже ссорились из-за него, но парень лишь посмеивался – всем хватит, эка проблема!

Жениться Жеребчик пока что не собирался – зачем? Женщин у него навалом, а осенью все равно в армию, чего спешить? Да и куда ее, жену, приводить? В барак, к родителям? А идти в примаки к какой-нибудь разведенке с дитем Жеребчик совсем не собирался. Надо было найти какой-то выход, заработать денег, да побольше, чтоб хватило и на мотоцикл, и на какую-нибудь халупу в том же поселке – многие там жилье продавали, было из чего выбирать.

Де Билл призывной возраст пережил, в армию его не брали: заболел в свое время туберкулезом, лечился плохо, недисциплинированно, в больнице пил, а порошки выбрасывал в унитаз. Вернулся домой с «агромадной» туберкуломой, то есть с шишкой в одном из легких, из какой в любой момент, как из тлеющего кострища, мог снова разгореться активный процесс, и тогда… Впрочем, Де Билл об этом не думал, в целом он чувствовал себя вполне удовлетворительно, лечиться не спешил, оттягивал тем призыв в армию. Был убежден, что его сейчас же отправят в Чечню или Таджикистан, где непременно убьют.

Де Билл высок ростом, худ, с изможденным, усеянным прыщами лицом. Прыщи он постоянно давил немытыми руками с черными дужками грязи под ногтями, потом тиснул у сеструхи никелированные щипчики и круглое зеркальце, орудует теперь с помощью этих инструментов.

Кличку свою он получил в честь американского президента, с которым родился в один день. Поначалу его в поселке звали просто Билл, потом кто-то из острословов, заметивший некоторые психические отклонения от нормы, добавил приставку «де», а Жеребчик с Хануриком убедили приятеля, что с приставкой кликуха звучит благороднее, как у какого-нибудь французского маркиза.

Де Билл не спорил.

Постоянной работы у него не было, идти на железку и вкалывать монтером пути, как это делал всю жизнь папаня Жеребчика, он не хотел, да и никто из троих профессию путейца за человеческую не считал. От такой непосильной работы по укладке и ремонту железнодорожного полотна не то что люди, а и кони дохнут, пусть на путях вкалывают идиоты, а они, умеющие красиво рассуждать о жизни, знающие, конечно, какая она может быть сладкой у тех, у кого есть деньги, найдут себе что-нибудь получше.

Де Билл подрабатывал в поселковом магазине, где его сеструха была продавщицей: помогал ей при нужде ворочать мешки с сахаром и мукой, разгружать ящики и коробки. Тем и жил. Но однажды подал хорошую идею приятелям, которая всем троим пришлась по душе. А идея состояла в том, что хорошо бы открыть на всех троих шашлычную в поселке (каких-то два километра от станции), торговать шашлыками и на перроне: кое-какие местные поезда тут, в Волчанске, все же останавливались.

Все трое этой идеей загорелись и готовы были ее осуществить хоть сегодня, но мешала самая малость – отсутствие денег, то есть стартового капитала. Под шашлычную нужно было помещение, мангалы, мясо, дровишки. Дровишки, правда, в Волчанске не проблема, иди в лес и руби, а вот помещение и мясо…

Им хотелось, чтобы в шашлычной с позаимствованным уже звучным названием «Белые клыки» были и напитки, разные там пепси и фанты. И чтобы со временем шашлычная превратилась в небольшой ресторанчик. Ни столовой, ни буфетов (даже на станции) в Волчанске-Волках не было, и ресторанчик бы пришелся его жителям кстати. Клиенты бы нашлись – свои, приезжие, командированные в леспромхоз, молодежь…

Другую идею – где добыть деньги – подал Ханурик. Ну, кликуха эта – слабый, хилый человек – Ханурику совсем не подходила. Дали ее ему давно, еще пацаном, с тех пор многое переменилось. Пил он крепко по-прежнему, да, но вольная теперь жизнь на свежем воздухе после отсидки неподалеку, в пермских лагерях, за злостное пьяное хулиганство с причинением пострадавшему тяжких телесных повреждений пошла ему на пользу. Ханурик мордой покруглел за последние эти полгода, как вернулся, и в теле прибавил. Он вполне мог бы вернуться к прежней своей профессии – тем же монтером пути, что и отец Жеребчика, в одной бригаде они и вкалывали. Но после отсидки Ханурик стал другим, физическую работу теперь презирал, горбатиться на железке стало для него западло, бабки, говорил он, надо зарабатывать иным способом. Стоит только мозгой пошевелить.

Жеребчик с Де Биллом даже рты пораскрывали, когда Ханурик стал перечислять эти способы – он о них в тюряге и на зоне наслушался. И все казались легкими, доступными. Правда, осуществить их можно было в основном в большом городе: квартирные кражи, угон тачек, махинации с зелеными, то бишь с американскими долларами. Но какие в Волчанске могут быть махинации?! Тут эти самые зеленые и в глаза никто не видел. Свои-то, деревянные, и то по полгода в руках не держат, а уж про доллары никто и не мечтает. Тогда-то Ханурик и предложил план…

Обсуждали его на квартире Жеребчика.

Выпили, конечно, не без этого. Для храбрости, что ли. Во всяком случае, на этом настоял Ханурик. Это он принес с собой две большие бутылки водки, со стуком поставил на стол, велел Жеребчику сообразить чего-нибудь на закусь. Тот пошарил по материнским сусекам (они с отцом были на работе), кое-что выгреб из холодильника.

Разговор пошел смелый, откровенный. Но не сразу. Сначала расслабились, развлеклись: травили анекдоты.

– Ну, будет, потешились, – говорил Ханурик, наливая по новой. – Теперь к делу, господа. Тяните!

Вытянули, похрустели солеными огурцами, пожевали резиновой какой-то колбасы, от которой несло то ли хозяйственным мылом, то ли солидолом, помолчали.

Жеребчик с Де Биллом, способные уже воспринимать самые дикие прожекты-идеи, с ожиданием уставились на Ханурика.

Тот поцвикал зубами, выплюнул нечто, не поддающееся переработке самыми мощными челюстями, спросил загадочно-интригующе:

– Ну что, хотите по-человечески пожить, мужики?

Морда у Ханурика от выпитого раскраснелась, резче обозначились оспины, подбородок с ямочкой залоснился. Маленькие ввалившиеся глаза, казалось, совсем пропали от хищного какого-то прищура, они остро, как заточки, царапали самую душу, лезли в нее беспардонно и нагло. Такой взгляд прожигает насквозь, от него невозможно ни увильнуть, ни сказать неправду, ни даже подумать как-то иначе, по-другому, чем этого хотелось бы сейчас Ханурику, Генке Митяеву. Хотим…

– Конечно, Ген, чего там! – дружно отвечали Жеребчик с Де Биллом. – Для того и базарим.

– Ну что ж… – Ханурик выдержал нужную паузу. – Тогда поклянемся друг другу. На крови.

– Как это?

– А вот так.

Ханурик не торопясь вытащил из-за пазухи финку с наборной ручкой, медленно же завернул рукав куртки и разрезал кожу чуть выше запястья. Под струйку крови подставил стакан с водкой, дождался, пока она покраснела, сурово глянул на Жеребчика: – Ну!

Гот безмолвно, судорожно сглотнув, тоже заголил руку, и Ханурик повторил процедуру – разрезал, подставил стакан, лезвием финки смешал в стакане кровь.

Де Билл побледнел, инстинктивно отодвинулся было от стола, но Ханурик и на него глянул, как уж на лягушку, и тот протянул руку, закрыл глаза.

– Режь! – прошептал белыми губами.

– Слабак ты, оказывается, Борис, слабак! – спокойно произнес Ханурик, разрезая кожу. – Боишься кровицы-то. А тебе такое придется увидеть!.. Там кровушки побольше будет, побольше.

Глаза Де Билл так и не открыл до самого конца процедуры забора.

Ранки они залепили лейкопластырем. Ханурик разлил розовую водку по стаканам, придвинул каждому.

– Ну, братья, пейте.

Выпили.

Жеребчик морщился, острый его кадык ходил по толстой шее вверх-вниз. Выпил без роздыху, сразу.

Де Билл пил с закрытыми глазами. Губы вытер ладонью, с некоторым содроганием посмотрел на нее – она была розовой.

Ханурик же ахнул водку легко, привычно, будто газировку.

Закурил, развалился за столом, попыхал сигаретой. Потом уже, через пару-тройку минут, изрек:

– Ну, слушайте. Кровицу друг дружки мы не зря пили. До гробовой доски теперь повязаны. Понятно говорю? И повязаны смертью. В случае, если кто из нас дрогнет, предаст…

Он взял финку, с размаху всадил ее в столешницу.

– С каждым вот так будет. Я продам – вы меня убейте. Вы продадите – сам приговор исполню. Без суда и следствия. По закону братства. Мучить не буду, зарежу красиво, не больно.

Жеребчик с Де Биллом со страхом смотрели на него. Таким Ханурика они не знали. Пил с ними, гулял, куролесил, да. Парень как парень. Не чувствовалось особенно, что он сидел, что за плечами у него какая-то особенная жизненная школа, что он способен на очень крутые поступки.

Теперь они в этом убедились.

Перед Жеребчиком и Де Биллом сидел законченный и жестокий урка. Оба они почувствовали это шкурой, даже невольно и одновременно вздрогнули, зябко повели плечами.

Поверили в то, что Ханурик любому из них без колебаний и раздумий выпустит кишки. Или перережет горло. Руки у обоих вздрагивали.

– Ладно, салаги, не спешите помирать, – миролюбиво проговорил Ханурик. – Это я вам так, на всякий случай, сказал. Предупредил. Шутить со мной не надо. И вилять хвостом тоже. Решили – значит, идем вместе до конца. А какой он будет, никто сейчас сказать не сможет. А в нашем деле верить друг дружке надо на сто процентов. Даже на двести. Я должен знать, с кем иду на мокруху, должен быть уверен, что за спиной у меня не трус и предатель, а надежный кореш. Усекли?

– Что делать-то будем, Ген? – хрипло спросил Жеребчик. – Кого мочить будем?

– Не кого, а чего… Поезд будем валить.

– Поезд?!

– К-какой еще п-поезд? – от волнения Де Билл стал даже немного заикаться.

– Пассажирский. Выберем вот… какие тут мимо нас бегают. Что побогаче. Скорый, фирменный… Разве вас завидки не берут, что там такие раскормленные хари едут, коньяк пьют, деликатесы кушают, баб трахают… Сами же рассказывали.

– Да, но… Ген…

– Чего «но», Жеребчик? Ты клятву давал? И давал нам двоим – мне и Борьке. А?

– Давал.

– И помалкивай теперь. Хода назад не будет. Поезд свалим такой, чтоб навар был. Разберем рельсы, пустим его под откос. Ночью. Подальше от Волчанска. Я знаю где, присмотрел место. Шоссе там далеко, менты не скоро прискочут. Вертолету тоже сесть негде – горы, лес. Можно и в реку поезд свалить, но в таком случае самим неудобно работать будет. А нам вагоны чистить. Сначала СВ почистим, потом купейные, сколько успеем. Суматоха поднимется, шум-гам. Мы работаем. Берем все лучшее, дорогое – деньги, украшения, вещи. Потом уходим. В лес. Кто нас там ночью запомнит? Может, это пассажиры сами и чистили друг друга! Чё? Неплохо придумал, а?

Жеребчик и Де Билл потрясенно молчали. Вот это план!

– А как же встречные поезда, Ген? – спросил Жеребчик – он был все ж таки сыном железнодорожника, кое в чем соображал.

– Вопрос правильный, – похвалил Ханурик, одобрительно глянув на Жеребчика. – Профессиональный! – он поднял палец вверх. – Но я тоже об этом подумал. Времени у нас особого не будет, да. Минут десять – пятнадцать, и надо линять. Берем фонарики, входим в вагон, смотрим… Встречных пока не будет – перемкнем рельсы, на светофоре загорится красный. Усек? Пока разберутся, что к чему, мы должны сидоры наполнить. Весь поезд нам почистить, конечно, не удастся, но пару-тройку вагонов должны успеть пошмонать.

– Да-а…

– Ну ты даешь, Ген!

– Пока даю идею. К операции готовимся тщательно. Добываем необходимое: маски, инструмент, перемычки… Молчим. Это главное. Кто хоть слово вякнет – не жилец. Гарантирую. В случае чего, я отверчусь. Мало ли что по пьянке ляпнешь!.. Думайте лучше, как работать будем.

– Инструмент можно у моего отца взять, – сказал Жеребчик.

– Не надо, заметно. Я в поселке найду. У самого в сарае ключи валяются, зубодер этот, костыли выдергивать. Тут, на станции, ничего не трогайте. Сразу хватятся.

Ханурик разлил по стаканам остатки водки. Велел Жеребчику никуда не ходить, а ложиться спать – вон смеркается уже, мартовский день кончился. Да и снег пошел. Чего шастать?

Сделал знак Де Биллу – идем, мол, нам по пути. Да и в самом деле оба они жили в поселке. Но, видно, Ханурик собирался этот двухкилометровый путь использовать для каких-то разговоров с Де Биллом, лишние инструкции не помешают.

Ханурик демонстративно выдернул финку из столешницы, попробовал пальцем ее лезвие, подышал на него, а только потом сунул нож во внутренний карман куртки. Кивнул Де Биллу и вышел из комнаты, пинком распахнув туго поддающуюся дверь.

Грохот налетевшего на Волчанск поезда сейчас же заглушил все остальные звуки. Затряслись станционные жилые бараки, зазвенела посуда в шкафу, замелькали вагоны. Поезд был длинный, грузовой, тяжко проседали под его колесными парами шпалы, прогибались рельсы – жутковато было на все это смотреть. Де Билл, которого Ханурик поддерживал заботливо и далее с некоторой опаской – не качнулся бы парень в сторону мчащегося поезда, – подумал вдруг о том, что может быть с этими вагонами, если на такой скорости они соскочат с рельсов и закувыркаются с высокой насыпи… А пассажирский поезд, ночью, когда все спят!

Де Билл дернулся в сторону, и Ханурик тотчас подхватил его под локоть, засмеялся:

– Держись, Борис. И что же вы, молодежь, хилота такая? Выпили на троих какую-то пару пузырей…

Отвел Де Билла от полотна, кивнул на умчавшийся поезд – горел на последнем вагоне малиновый огонек хвостового ограждения:

– Хорошо пошел, а? Быстро! Как фирменный… Кто там чего соображать будет. Как рыба глушеная… Только успевай шмонать.

И заорал пьяно, дико, на всю округу: