Ресторанное застолье старшая из путанок Тамара Чесалкина с первых же минут взяла в свои руки.

Усевшись рядом с Хорьком, она скомандовала Пузанкову, который стоял возле их стола:

– Ты какого хрена без дела стоишь, директор? Почему водки у мальчиков нет? Почему девочек шампанским не угощаешь? И чего это у тебя тут голые бабы бегают? Не баня же!

Пузанков несколько растерялся от такого напора.

– Ну-у… велено так было. Вот товарищ… он давал указание… мы рады обслужить дорогих гостей… м-м…

– Теперь я буду давать указания, – веско произнесла Тамара. – Никто, кроме нас, путанок, не знает, как лучше всего организовать отдых тем, кто только что вышел на свободу. Уж кто-кто, а таких праздников души и тела я знаешь сколько провела!

– Тебе не кажется, уважаемая… ик!.. что ты много на себя берешь? – спросил Хорек, глядя на Чесалку красными, как у кролика, глазами. – Я ведь могу и того… окоротить. – Он вдруг передернул затвор пистолета и ахнул в потолок.

На мгновение зэки онемели, не понимая причины гнева своего предводителя. Потом Носорог, догадавшись, что пахан их развлекается, ухмыльнулся и сам шарахнул очередью из автомата по ближайшему окну. На минуту-другую все замерли, ждали – что же будет дальше?

Тамара вскочила на стол, сдернула с себя платье, осталась в трусиках и лифчике.

– Мальчики-и! – звонко закричала она. – Кончай палить! Давайте петь и танцевать. Отпразднуем вашу свободу-у! Ну! Музыку!

Что тут началось!

«Панасоник» выдал нечто суперзажигательное: у ресторанных музыкантов и на кассетах всегда есть в репертуаре такая музыка, которая никого из дееспособных, умеющих передвигать ноги граждан, за столом не оставит.

Это был очень ритмичный, быстрый, оглушающе-громкий шлягер. Знаменитая группа «ЛЮБЭ» со своими, не менее знаменитыми, песнями:

«Улочки» сменила «Водочка» – из воровского репертуара:

Плясали все: зэки, путанки и официантки. В дверях ресторана плясали хорошо уже поддатые часовые. Приплясывал у столов с вновь откупоренными бутылками Пузанков, шеф-повар Кизяков с тарелками в руках, даже Марья-посудница у себя на кухоньке.

А в соседнем вагоне готовились к штурму.

Счет шел уже на минуты. Глазами посудомойки Лисицын видел гуляющий ресторан.

Из девятнадцати зэков семеро уже лежали на столах или под ними – эти явно были в отключке и опасности не представляли.

Три «калашникова» и один «макаров» по-прежнему были в руках Хорька, Носорога, Крокодила и еще одного осужденного, Сучка, – щуплого настороженного парня лет двадцати трех, который по причине открытой язвы желудка не пил и был среди зэков единственным трезвым человеком.

Сучок то и дело подбегал к Хорьку, зудел в самые уши:

– Пора сваливать, бугор. Хватит. Пошмонали, попили. Начальник поезда сообщил, наверное, по линии…

– Ха! Как это он мог сообщить, если мы его рацию размудохали?! Пускай бабам своим пошепчет, сообщит… Ха-ха-ха…

Хорек посмеивался, подергивал в такт музыки плечами, обнимал сразу двух телок – Рыжую и Пеструху. Поделился с Сучком своими планами:

– Вот трахну обеих, тогда и сойдем. Правда, кисоньки?.. А так чего же… После такой голодухи… Ты не мечи икру, Сучок. Все будет путем. Где надо будет – сорвем стоп-кран и слиняем. Гуляй, братва! Рыжая, наливай!

Привстав, Хорек заорал визгливо, поперек ритма, совершенно не попадая в тональность:

Зорька, хлебнув для храбрости, липла к Сучку:

– Ну, Робин Гуд, потанцуй со мной. Что ты такой скучный? Смотри, все веселятся, гуляют. Вы же на свободе!

– Догуляются, – мрачно сказал Сучок, опрокидывая в себя фужер с минералкой. – Линять надо, пора. В городе нам нельзя появляться, загребут.

– Успеете. Да и поезд не останавливается, смотри, как быстро идет.

– Ничего, остановим.

– Ну, Робин Гуд! Развлеки девочку. Я в долгу не останусь. Ты что: совсем не хочешь? У тебя, кроме пушки, есть еще чего-нибудь, а? Ха-ха-ха…

Сучок воспылал – и от слов маленькой этой шлюшонки, и от ее прикосновений. Женские пальчики поистине способны делать чудеса. Сучок ожил, заволновался. Даже забыл о бдительности.

– Только по-быстрому, поняла? – сказал он Зорьке. – Пошли в тамбур. Не хочу тут, на глазах… не скотина же.

– А пострелять дашь? – Зорька ластилась к нему, показывая смеющимися глазами на автомат. – Никогда не стреляла. А страсть как хочется!

– Ладно, пальнешь пару раз, – после некоторого колебания согласился Сучок.

Они вышли в тамбур. Сучок полез было к Зорьке, повесив автомат на ручку двери, но она со смехом вырвалась:

– Нет, сначала девочек ублажают, а потом уже получают, чего хотят. Так принято, Робин Гуд.

– А чего это ты меня так зовешь? Робин Гуд – он же против богатых разбойничал. А я сам по себе.

– Да так, похож ты на него, – засмеялась Зорька. – Я в детстве книжку читала, там рисунок есть. Как глянула на тебя, так сразу и подумала: Робин Гуд… Ну, давай будем стрелять, давай!

– Ты упрямая, однако, – нахмурился Сучок. – И чего тебе приспичило? Совсем это не женское дело.

– Вы же стреляете! И мне интересно. Я любознательная, страсть!

– «Интересно»! – передразнил он и какое-то мгновение колебался. Потом решил: – Ладно, давай. Я, вот, ставлю на «очередь». Короткими бей, поняла? Два-три патрона и отпускай палец. Потом снова жми. Только держи крепче, «калаш» сильно дергается.

Сучок распахнул дверь тамбура, приложил автомат к плечу, дал в ночь, для пробы, короткую очередь. Тотчас в тамбур выскочил часовой, спросил:

– Чего палишь, Сучок?

– Да так, развлекаемся, все нормально.

– А…

Часовой исчез, плотно прикрыв дверь.

– Ну, теперь ты.

Зорька повторила движения Сучка: взяла автомат в руки, приложила его к плечу, прижмурила один глаз, взялась за спусковой крючок.

«Калашников» зарокотал, затрясся в руках Зорьки, и она… разжала пальцы.

Автомат скользнул вниз, на летящую под колесами щебенку, в черную пропасть.

– Ты что делаешь, падла! – заорал Сучок, отталкивая девушку, наполовину свесившись из двери. – Охренела? Я же сказал тебе: держи крепче!

– Вырвался он… Я не смогла его удержать… он сам… я… – лепетала Зорька, а у самой от страха тряслись поджилки: сейчас, сейчас этот «Робин Гуд» выкинет ее из вагона, догадается, что она намеренно разжала пальцы, что так и задумывалось, так всех их научила Томка: просите пострелять из тамбура, а там…

Она, Зорька, так и поступила.

Сучок, как кошка, прыгнул к ручке стоп-крана, рванул.

Воздух не зашипел, и поезд хода не сбавил. Эффекта – никакого!

– Тормозов нету-у! Суки-и! – заорал Сучок и вдруг набросился на Зорьку с кулаками, тесня ее к открытой двери.

– Помогите-е! – что было силы закричала Зорька, намертво вцепившись в прутья на двери. – Тамара-а…

Чесалка была неглупой девицей: отплясывая, она наблюдала за Зорькой, видела, как они вышли с Сучком в тамбур, слышала выстрелы. Теперь сквозь грохот магнитофона услышала и отчаянный крик товарки.

Тамара бросилась в тамбур, заорала на Сучка, оттаскивая его от Зорьки:

– Ты что, идиот?! Зачем девушку бьешь?

– Она… стерва… автомат бросила! У, гадина!

– Да не бросала я! Уронила-а! Он же так запрыгал, задергался… Он сам у меня из рук вырвался!

– «Сам»! Врешь! Надо было крепче держать!

– Я и держала!

– Ну ладно, ладно, – миролюбиво заговорила Тамара, загораживая собою Зорьку. – Что ж теперь! Да и тебе он зачем, автомат этот? Лишний срок припаяют, и только.

– Не твое дело, – огрызнулся Сучок. И снова выглянул в открытую по-прежнему дверь, сплюнул с матерком. – Вот стерва! И зачем я ей дал?!

– Да закрой ты дверь! – заорала вдруг Чесалка, поняв, что пик выяснения отношений миновал и надо снова брать инициативу в свои руки. – Улетим же все вслед за твоим дурацким автоматом! Слышишь, что говорю?!

Сучок подчинился. Да и что теперь оставалось делать?!

В тамбуре сразу стало тише и теплее.

Зорьку трясло, как в лихорадке. Она знала, что была на краю гибели, смерть уже смотрела ей в глаза. Если б не Тамара…

Девушка опустилась на корточки и заплакала. Худые острые ее плечи сотрясались.

– Кто же так с девочками обращается? – укоризненно говорила Чесалка. – Мы к вам со всей душой, а ты…

– Да пошла ты со своей душой! – психанул Сучок и ушел. Голова беглого зэка работала уже в другом направлении: стоп-кран не сработал. А если тормоза не действуют во всем поезде? Как они остановят его?

Надо доложить Хорьку. Он, кажется, еще не потерял головы. Многие уже на радостях спились, им все равно – останутся они в поезде или слиняют, а ему, Сучку, и нескольким еще парням далеко не безразлично, что с ними будет. На хрена в таком случае они затевали весь этот сыр-бор в своем «столыпине», подбивали солдат-наркоманов, устроивших в вагоне кровавую бойню?! И что теперь – снова возвращаться в клетки?

Ни за что!

Сучок при внешней изможденности внутри был железным человеком, он твердо знал, чего хотел, и всегда стремился добиваться намеченного.

Да, надо сейчас же сказать Хорьку о неработающем стоп-кране, попробовать их в других вагонах. На любой крупной станции им, зэкам, появляться нельзя. Надо остановить поезд где-нибудь здесь, в ночи, в лесу, где можно раствориться, исчезнуть, где есть возможность уйти от погони…

Марья-посудница унесла в бригадирский вагон несколько белых рабочих курток: в них работают официанты, буфетчицы, да и сам директор в такой же щеголяет.

Она доложила о том, что какая-то путанка выманила в тамбур парня с автоматом, там они постреляли, стреляла и девчонка, но уронила автомат за дверь. Теперь она с разбитым лицом сидит и плачет, а парень этот, Сучок, трется возле Хорька, что-то ему внушает, уговаривает.

– Молодец девочка, спасибо тебе, – вслух подумал Лисицын, натягивая, как и Князев со Шкабриным, белую куртку. – Теперь будем действовать мы.

Он вежливо обратился к моряку-подводнику:

– Товарищ капитан первого ранга, прошу вас, никакой самодеятельности. Нас трое, думаю, справимся сами.

– У них еще два автомата и «макаров», майор, – вполне резонно заметил кап-один.

– Ничего, мы постараемся без крови, – Лис улыбнулся. – Они нас не ждут, и стрельбу там, в ресторане, нам бы не хотелось затевать. Рассчитываем на мирный исход. Пошли, ребята.

Оперативники, превратившись в официантов, удалились.

Часовой в дверях ресторана стал на их пути.

– Сюда нельзя. Кто такие? – сказал он грозно.

– Буфетчик… официанты, нас директор вызвал, – сказал Лис.

– Да, звал. Звал! – замахал рукою Пузанков, поджидающий милиционеров. – Пропусти их. Людей не хватает, горячее надо подавать, со столов убирать. Девушки заняты, танцуют с ребятами…

Часовой, заподозривший что-то неладное, оглянулся:

– Щас… У Хорька надо спросить.

Но ничего спросить он не успел. Мгновенным приемом Князев заломил ему руку, а Шкабрин рванул охнувшего от боли парня на себя, в тамбур. Вдвоем они перетащили его в бригадирский вагон, а там зэка приняли «народные ополченцы» во главе с моряком-подводником.

Лис, которому Пузанков с шеф-поваром сейчас же сунули в руки поднос с откупоренной уже водкой и тарелками, пошел по проходу ресторана, внимательно поглядывал по сторонам, запоминая лица и степень кондиции гуляющих.

– Стой! Кто такой? – остановил его Носорог. Он, с распаренной рожей, в расстегнутой до пупа клетчатой рубахе, сидел в центре зальчика, автомат лежал у него на столе, у окна.

– Директор вызвал, официант, – делано-спокойно ответил Лис. – Вторая смена. Еще двоих поднял.

– А… Ну, давай-давай. Убери тут.

Появились и Князев со Шкабриным – тоже с подносами и бутылками.

Счет пошел на секунды.

Два «калашниковых», один «макаров». В ресторане – почти тридцать человек.

Нельзя допустить, чтобы оружие заговорило, нельзя!

Операцию надо провести так, как и задумали, – бескровно.

Пузанков знает, в какой момент вырубить музыку. Кап-один с «народными ополченцами» уже в тамбуре ресторана.

по-прежнему оглушительно орал магнитофон.

Секунды… Секунды…

Лис и его оперативники – сама собранность, единый боевой механизм.

Все трое – напротив Хорька, Носорога и Крокодила. Эти трое – в меру пьяные, не потерявшие рассудка, а значит, и способности сопротивляться.

Эти трое – самые опасные.

У оперативников оружия нет. Оно там, у «народных ополченцев» и сержантов. «Официантов» могли обыскать сразу же, едва они появились бы в ресторане…

Так, стали на исходную позицию.

Приготовились…

Начали!

Три «официанта» роняют вдруг на головы гуляющих подносы.

Лис хватает автомат Носорога.

Князев вырывает «калашникова» из рук Крокодила.

Шкабрин бросается на Хорька – тот с возмущенным криком: «Ты чего это, раздолбай?! Облил всего!» успевает схватиться за рукоять «макарова».

Они оба – Шкабрин и Хорек – держат теперь пистолет: один – за рукоять, другой – за ствол.

Музыка внезапно, на полуслове, глохнет. И тотчас в ресторан врываются сержанты милиции и «народные ополченцы».

– Всем оставаться на местах!

– Не вставать! На пол!

– Не подниматься! – звучат команды.

Хорек невероятным усилием выворачивает руку Шкабрина, нажимает спуск.

Звучит выстрел, Шкабрин хватается за грудь, глаза его расширяются от дикой боли. Он выпускает ствол и падает на пол.

В длинном округлом зальчике ресторана стоит сплошной женский визг и рев мужских голосов. Не все зэки поняли, что произошло, но те, кто понял, попытались было изменить ситуацию: не слушая команд, похватали бутылки, ножи, вилки…

Хорек, размахивая пистолетом, стреляя в потолок, бросился пробивать себе дорогу к выходу, к тамбуру.

На пути его оказался Белогорцев, один из сержантов милиции.

– Брось пушку, идиот! – фальцетом закричал он. – Люди кругом!

Хорек молчком, с перекошенным лицом, выстрелил Белогорцеву в живот, а второй сержант, Жуков, плотный решительный парень, не раздумывая всадил Хорьку сразу три пули подряд.

Предводитель качнулся, похватал распяленным ртом воздух и рухнул замертво.

Драку выстрелы не остановили.

Дрались все: зэки, оперативники, проводники во главе с Жилетовым, директор ресторана Пузанков, шеф-повар Кизяков и даже путанки. Одна Марья стояла в дверях кухни и спокойно наблюдала за ходом побоища: видно, в исходе его она не сомневалась, ее помощь теперь была не нужна.

Силы поначалу были равные, но проводницы подняли на ноги почти все мужское население ближайших к ресторану вагонов, и теперь на каждого зэка приходилось минимум три-четыре полуодетых пассажира.

Лупили зэков чем попадя, но и те предметов не выбирали – в ход пошли стулья, пластмассовые ящики, подносы, тарелки…

Общими усилиями свободу у зэков снова отняли – повязали по рукам и ногам, сковали наручниками, связали веревками, брючными ремнями, а то и крепкими поясами от женских халатов.

Была кровь, разбитые лица и порезанные руки, под ногами гремели осколки посуды, в окна врывался холодный ночной воздух, но оружие – не стреляло.

И это было главным.

Оружие перешло в руки милиции.

* * *

Сразу же после того, как порядок в ресторане был наведен, оперативники во главе с Лисицыным бросились в «столыпин».

Глазам их предстала жуткая картина: трупы солдат, кровь…

И все же разглядывать это побоище не было времени. Нужно остановить поезд.

– Как забраться в кабину электровоза? – спрашивал Лис машиниста. – Тормозов нет, мы сорвали уже несколько стоп-кранов, они не действуют… Что делать, Максимыч? По крыше?

– По крышам нельзя, тысячи вольт, майор, сгоришь. Только через заднюю кабину. Разбить стекло, залезть… Давай я и полезу, – предложил тот.

– У них два автомата, куда ты полезешь?! Только после милиции. Пошли-ка посмотрим.

Задняя кабина «чеэски» слабо освещена. Солдат в ней не видно. Но они могут появиться в ней в любую минуту. И снова могут заработать «калашниковы».

– Какая высота пантографа[8]? – спросил Лис у машиниста. – Человек на крыше вагона, вообще наверху, может лежать?

– Может. Но это очень опасно. Там до провода около метра.

– Да, рискованно. Рискованно, – повторил Лис. – Но с крыши мы бы хорошо контролировали ситуацию. Понимаешь мою мысль?

Максимыч кивнул:

– Понимаю, майор. Но не советую. Очень не советую. Давай разбивать стекла в задней кабине. Автоматчику твоему можно контролировать ситуацию и отсюда, из тамбура.

– Ладно, решили. Лезем.

На переднюю площадку тамбура «столыпина» вышел Князев. В руках у него – «калашников». Балансируя, рассчитывая каждое движение, он схватился за поручень прыгающей вверх-вниз грохочущей «чеэски», шагнул на буфер-выступ.

Изловчился, ударил прикладом автомата в правое стекло.

Потом в левое.

Лис и кап-один держали на прицеле автоматов оба лобовых стекла электровоза. Если солдаты появятся в кабине и попытаются стрелять…

Не хотелось об этом думать. Да и думать, собственно, было некогда.

На огонь придется отвечать огнем, вот и все.

Стекла наконец рассыпались.

Князев полез наверх, в кабину.

Следом полез Лис.

Вдвоем, осторожно, шаг за шагом, они продвигались по темным коридорчикам электровоза. Гудели двигатели, грохотало железо. «Чеэска», управляемая наркоманами, на огромной скорости тащила за собою девятнадцать вагонов, набитых людьми. По приказанию Лисицына Жилетов поднял всех пассажиров на ноги. Спать, вообще бездействовать, не приняв мер к спасению, было нельзя. Нужно обезопасить себя, привязаться, сидеть или лежать на полу…

Под угрозой по-прежнему были шестьсот пятьдесят две жизни.

Жилетов и все его обезумевшие от страха и переживаний проводники тем не менее занимались приготовлениями к возможному крушению.

Все теперь знали, что в поезде нет тормозов.

Что в кабине электровоза – солдаты-наркоманы, которые расстреляли своих товарищей, выпустили из «столыпина» зэков…

Лис с Князевым ворвались в кабину один за другим с автоматами наизготове.

Фазан и Алик Армавирский, сидя в креслах, спали. Их «калашниковы» валялись на полу. Рядом с ними валялись и окровавленные, использованные недавно шприцы.

Бодрствовал в кабине лишь президент Ельцин – на фотографии: он по-прежнему широко и радостно улыбался, приветствуя свой народ. Теперь вот в лице оперов – Князева и Лисицына.

– Машиниста сюда! Живо! – скомандовал Лис, и Князев кинулся в заднюю кабину выполнять его поручение.

– Поезд номер один! Отвечайте! Поезд номер один! – плачуще повторял и повторял истерзанный неизвестностью женский голос. – Что случилось? Куда вы пропали?.. Повторяю: поезд номер один. Экстренно тормозите! Экстренно! Впереди – крушение грузового. Повторяю: за Волчанском, на шестьсот двадцать шестом километре, крушение грузового поезда… Отвечайте, ребята! Что там у вас случилось, господи-и…

Максимыч появился в кабине через минуту. К тому времени Лис уже стащил Фазана и Армавирского с кресел, освободил места машиниста и помощника.

Машинист сейчас же схватился за рацию, за тормоза.

– Диспетчер! Диспетчер! Я – машинист поезда номер один Родионов. Нахожусь в кабине. Экстренное торможение поезда применить не могу – пробиты шланги, тормозная магистраль без воздуха. Буду сбавлять скорость и тормозить локомотивным…

– Родионов, миленький, тормози-и! Как можешь! У тебя всего пять километров. Тормози-и-и…

И Родионов тормозил. Резко сбавил скорость.

Вывел рукоятку тормоза электровоза в крайнее положение.

«Чеэска» с мертво зажатыми колесными парами, как на лыжах, бешено рассыпая искры, дымя, летела впереди вагонов.

Родионов, бессильный что-либо еще предпринять, сжавшись в волевой комок, мысленно просил, умолял тысячетонную махину электровоза:

«Ну, родной… Хватит, успокойся… побегал… покатался… Тише… тише… Разобьемся ведь. Тише… Люди там. Мы-то с тобой что – мы можем и разбиться. А людей нельзя… нельзя…»

Теперь уже он, машинист, приказывал стоящим в кабине Лису с Князевым и своему помощнику:

– Вы вот что, ребята. Уходите отсюда. Я сам… как-нибудь. Уходите!

– Тормози, Максимыч, тормози, – спокойно сказал Лис. – Еще далеко, успеем.

Впереди, в свете прожектора, показался хвостовой полувагон поверженного грузового состава…

Мелькнула белая табличка: 1625 км.

Оставалось менее километра…

Метрах в пятидесяти от хвостового полувагона с лесом «Русь» остановилась. На поезд свалилась тишина.

Максимыч положил голову на колесо контроллера и заплакал.

Светало.