Уколоться Фазану с Аликом Армавирским удалось лишь к полуночи.

Поезд сначала долго стоял у какого-то переезда, и прапорщик Держиморда, то и дело матерясь, торчал в коридоре, ругал путейцев, которые копались с одним-единственным рельсом три часа и срывали график движения многих поездов.

Потом «Русь» подплыла, наконец, к перрону ярославского вокзала, где к спецконтингенту добавился еще один стриженый зэк, а в Костроме в вагон втолкнули сразу троих.

Словом, у конвоя все время была работа, Держиморде пришлось перенести окончание шахматного турнира на неопределенный срок, и у прапорщика испортилось настроение. Тем более что он выиграл у своих подчиненных три партии, выбился в лидеры и лидерство это уступать не хотел. Играть же ночью, когда слипаются глаза, он не собирался, турнир намеревался завершить до Кирова, а до утра можно было и поспать.

Но путейцы и дополнительная погрузка зэков изменили планы и настроение Держиморды, и свое зло он срывал на зэках, а также и на своих солдатиках.

Наверное, Фазана он все же заподозрил – позвал к себе в купе, спросил:

– Вмазал, что ли?

– Да вы что, товарищ прапорщик!..

– Старший прапорщик.

– Извините… товарищ старший прапорщик! – Фазан добросовестно тянулся в стойку смирно, разворачивая пошире плечи и пряча глаза. Но Держиморда был опытным дознавателем по части выпивок, сам, когда надо, применял эти же хитрости перед вышестоящим начальством, и потому рявкнул:

– Врешь, Фазан! Я вижу, что ты косой.

– Никак нет, товарищ старший прапорщик! – бодро еще отвечал Фазан, чувствуя, что попался и так просто ему не отвертеться. Начальник конвоя умел доводить дело до логического конца.

Тот продолжал допрос:

– С кем пил?

– Я же говорю, товарищ старший прапорщик, что…

– Ты морду-то куда воротишь? Смотри мне в глаза, ну!

Фазан подчинился.

Держиморда подскочил, совсем как окулист, врач-глазник, пристально и со знанием дела вглядывался в самые зрачки солдата. Потом потребовал:

– Дыхни.

Фазан дыхнул.

– Гм… не воняет. Заел чем-нибудь, а? Или наркотой накачался?

– …

– Та-ак. – Заложив кулачищи за обвисший ремень с пристегнутой кобурой, прапорщик покачался с пятки на носок, примерился и вдруг ударил Фазана в солнечное сплетение. Тот охнул, согнулся, хватал открытым ртом воздух.

Наконец разогнулся, вытер слезы на глазах.

– Больно, что ли? – с издевкой спросил Держиморда.

– А то не больно… Под дыхалку же.

– Будет еще больней, если не признаешься.

– Не в чем мне признаваться, товарищ старший прапорщик.

– А ну, заверни рукав.

Фазан побледнел и не шевелился. Тогда Держиморда сам завернул рукав форменной куртки и радостно-удовлетворенно присвистнул:

– Ага-а… Я так и думал. Давно ты у меня на подозрении, Фазан. Ходишь какой-то квелый, зенки мутные, все спать хочешь. Думал, что тебе просто времени на сон не хватает, а ты вон чем занимаешься. Так-так. Значит, ты не просто косячка забиваешь, а уже на игле. И давно?

– Нет. Сегодня только первый раз попробовал.

– С кем?

– …

– Молчишь. Ладно.

Прапорщик открыл дверь, крикнул в коридор:

– Батищев! Ко мне!

Тотчас явился сержант, такой же здоровенный и упитанный, как и прямой его начальник, с которым Держиморда выпил не один литр спиртного и который его ни разу не подвел. Пили они с умом, в основном во внеслужебное время или когда в «столыпине» было мало этих «гребаных господ бандитов». Сейчас же осужденных битком: в Москве почти под завязку набили, да еще в Ярославле и Костроме добавили. Ох, матушка-Россия, и куда ты со своими зэками катишься? Девать их уже некуда…

– Ты погляди, Батищев, чего этот кузнечик творит.

Держиморда снова заголил руку Фазана, показал сержанту следы от уколов:

– Видал?!

Сержант выпучил глаза.

– Ты чё это, Фазан? Рехнулся, что ли, на иглу садиться?

Фазан молчал.

Держиморда обошел его со всех сторон, словно принюхиваясь, пытаясь узнать что-то еще.

– Так, говоришь, только сегодня попробовал? – Прапорщик, оперевшись мясистой задницей о столик, на котором валялись шахматы, сложил могучие руки на груди, нетерпеливо шевелил толстыми, в рыжеватых волосках, пальцами.

– Сегодня. Да.

– Ага. И с кем же, интересно? Где? Это ж солому надо варить, шприц заправлять…

– У них могут быть уже готовые, заправленные шприцы, товарищ старший прапорщик, – подсказал Батищев.

– Тоже верно. Итак: с кем? Ну?

Фазан, потупившись, молчал.

По знаку прапорщика Батищев захлопнул дверь служебного купе.

– Кайфуешь еще? Или уже проехало? – вкрадчиво спрашивал Держиморда, надвигаясь на Фазана, как танк. – Гха!

Теперь прапорщик был в перчатках – берег мягкие свои, легкоранимые о зубы солдат руки. Перчатки были прочные, из хорошей кожи. И многие зэки испытали их прочность на своих осужденных рожах, не только солдаты, подчиненные начальника конвоя.

Фазан отлетел к двери, ударился об нее головой, сполз вниз, на пол.

Взялся за работу Батищев: лупил ногами в ребра, в ягодицы, в копчик. Прапорщик обрабатывал голову Фазана, бил в череп, в шею – крови он не хотел, нос и губы не трогал.

– Сука! На службе!.. Колоться у меня!.. На!.. Пидор!

Объяснялся с наказуемым и сержант:

– Позорить нас! Отличное подразделение!.. Лучший конвой! Гад!

– Говори, с кем колешься, падла! Убьем!

– Один кололся, това… старш… прапорщик… О-ой!

И все же Фазан не выдал Алика Армавирского, не назвал его имени.

Посоветовавшись, начальник конвоя и его заместитель стали по одному вызывать солдат на проверку – заводили в купе, велели показывать вены на руках и на ногах.

Алика вызвали вторым.

Следы от уколов на левой его руке все сказали.

Избили и Армавирского.

А бить наркомана, который недавно укололся и еще кайфовал… Опасное это дело, ребята, очень опасное! Уж лучше было переждать до утра, несколько часов, а тогда уж и допрашивать, добиваться правды и признаний. Ну и воспитывать, конечно. С пьяного какой спрос? Тем более с уколотого наркомана. Себе дороже.

Держиморда не хотел ничего знать, поведение подчиненных его взбесило. Лучший конвой роты! Позор!

До утра он ждать не хотел – кулаки чесались. Прапорщику надо было немедленно проявить свое служебное рвение, наказать виновных и с чистой совестью идти потом спать.

Выхватив из кобуры пистолет, Держиморда тыкал им в лоб то Фазану, то Алику Армавирскому:

– Где шприцы, суки? Где дурь прячете? Перестреляю, как котят! Ну? Будем признаваться? Или будем помирать?

Наркоманы – белее смерти, однако молчали. И помирать им не хотелось, но и рассказывать о своих тайнах они явно не собирались.

Прапорщик взвел курок:

– Ну?! Прощайтесь друг с другом. Скажем вот с Батищевым, что вы в состоянии наркотического опьянения пытались… покончить с нами и выпустить зэков. Пришлось применить оружие. А? Годится?

Алик не выдержал, сказал:

– Было только два шприца, товарищ старший прапорщик. Больше нет. Из Москвы взяли. Честное слово!

– Как пронес в вагон? Где мак варил? Когда?

– В казарме, в сушилке.

– Мак там еще есть? Заначил где-то?

– Да, есть. Спрятал.

– Вернешься – сдашь мне, понял? На губу обоих! Минимум по десять суток. Я вам покажу… твою мать… дышло… раки вареные… Мразь!

– Понял… отдам… больше не буду…

Армавирский говорил с трудом – Батищев припечатал его тяжелым ботинком в грудь, явно ушиб легкие, дышать было трудно.

Держиморда, удовлетворившись экзекуцией и «добровольными признаниями» подчиненных, плюхнулся широким задом на постель.

Велел Батищеву:

– От наряда обоих отстранить. Оружие отобрать. Закрыть… зэковских свободных нет? Значит, в нерабочем тамбуре, пусть малость там охладятся. Утром возьмем с них объяснительные. Все. Вперед и с песнями! У, сучары, наркоты им захотелось! В следующий раз яйца поотрываю! Пошли!

Махнув волосатыми лапами, отдуваясь и вытирая с красного лица трудовой пот, Держиморда выпроводил подчиненных из купе, растянулся на полке, сказал сам себе – громко и возмущенно:

– Во козлы! Нашли время ширяться. Зэков полный вагон, людей в отделении не хватает, а они… Пидоры!

Поворчав для порядка еще, прапорщик задремал с высоким чувством исполненного долга, а потом плавно перешел в глубокий сон, захрапел – да и пора было, шел первый час ночи. Могучему организму бравого служаки требовался законный плановый отдых.

Запертые в нерабочем тамбуре Фазан с Аликом Армавирским скучали недолго. Алик, ухмыляясь, отпер треугольным ключом один из ящиков, встроенных в стенку, пошарил где-то между трубами рукой, вытащил из тайника небольшой сверток.

– Козел! – сказал он в адрес начальника конвоя. – Чтоб я тебе да шприцы отдал?!

Шприцев в свертке было четыре, каждый уже наполнен коричневатой жидкостью, и Фазан с Аликом тотчас укололи друг друга. А два шприца спрятали на следующий раз.

– У меня еще в вагоне спрятано, не переживай, – заговорщицки подмигнул Армавирский Фазану. – Ширнемся потом, когда захочем. И хрен он чего найдет. И за побои поплатится вместе с Батищевым. Вернемся вот в Москву… У меня кореша есть на гражданке, скажу кое-кому, а они пусть попробуют потом сунуться в увольнение или вообще домой будет идти… Прапор гребаный… Ногами по копчику, сесть не могу… Тебе тоже досталось, Фазан? Ну и что – прощать собираешься?

– Какое прощение?! Тут вон, гляди, одни синяки, грудь болит, продохнуть не могу…

– И у меня одни пятаки. – Алик сбросил штаны, стал показывать кровоподтеки. В этот момент дверь распахнулась, и в тамбур вошел Батищев с одним из караульных: у обоих были в руках автоматы.

Батищев раскрыл рот.

– Во, видал?! – обратился он к караульному. – Они еще и пидорасы, трахаться собрались.

Батищев не раздумывая пнул натягивающего штаны Армавирского, а Фазан сбоку, не ожидая и над собой новой экзекуции, со страшной силой, какая может появиться у озлобившегося человека, да еще под воздействием наркотиков, ударил сержанта кулаком точно в кадык.

В горле Батищева что-то хрустнуло, он вскрикнул, выронил автомат, упал на колени, захрипел.

– Фазан! Ты чё это? Ты же убил его! – испуганно вскрикнул пришедший с сержантом солдатик – тощий, с затюканным каким-то взглядом парнишка, не зная, что и как ему делать, и Армавирский, застегнув брюки, просто взял у него автомат; солдатик, шокированный увиденным, и не сопротивлялся, разжал пальцы.

Второй автомат, сержанта Батищева, поднял с пола Фазан.

Батищев все еще хрипел, был явно без сознания, на губах у него выступила кровь.

– А вот теперь мы дадим ему сдачи! – пьяно ухмыльнулся Фазан и снова в кадык, в то же самое место, ударил сержанта прикладом. Батищев затих.

– Да вы что, охренели?! – завопил было караульный (в роте его звали Бледная Спирохета), но Алик Армавирский сзади, плашмя, ударил его автоматом по голове. Удар был силен, короткостриженые русые волосы Бледной Спирохеты тут же окрасились кровью, и он упал.

– Отдыхайте, ребята, а мы повоюем.

Армавирский первым кинулся в коридор вагона-тюрьмы, первым нажал на спуск «калашникова».

Рухнул еще один караульный, не успев ничего предпринять, потом, скошенные пулями, упали два выскочивших из купе солдата (отдыхавшая смена)… Выбежавший на выстрелы с пистолетом в руке Держиморда был прошит кинжальной автоматной очередью насквозь.

Зэки в своих клетках, глядя на побоище, бесновались. Кто с испугу падал па пол, кто в восторге бил в сетку и решетчатые двери кулаками, а кто, также шокированный, просто стоял, разинув рот…

Хорек орал на весь вагон:

– Ка-а-а-а-йф! Давай, Фазанчик, коси их! Коси, родненький! Ка-а-а-а-а-йф! Бей ментя-а-а-ар!

Когда весь конвой был расстрелян, Фазан с Аликом Армавирским, пошарив в карманах мертвого Держиморды, швырнули зэкам ключи.

– Свобода, ребя-а!.. Гуляйте, соколы-а, пока мы щедрые! Свобода-а!..

Зэки не заставили себя долго ждать. Коридор вагона-тюрьмы сейчас же заполнился ликующими осужденными. Те, кто был пошустрее, похватали автоматы убитых солдат. Хорек вооружился пистолетом прапорщика.

Хорек вмиг превратился в лидера, в пахана.

– Кореша! – звонко крикнул он. – Парней этих, – указал на Фазана и Алика Армавирского, – не трогать. Они дали нам свободу. Пусть живут и делают что хотят, мы им мешать не будем. Они нам хорошо помогли. А мы пошмонаем поезд и слиняем. Пробежимся по вагонам. Шмонать желательно без мокрухи… Одежда, деньги, жратва… все в этом поезде наше. Кто сколько унесет, понятно?

– Рестора-а-а-ан!..

– Бабы-ы…

– Деньги-и-и… – дружно, радостно орали зэки, на головы которых нежданно-негаданно свалилось такое счастье – коллективная свобода. А двадцать семь злых и частично вооруженных зэков – это очень опасная и злая сила.

Правда, не все из них вышли из своих клеток: пять-шесть хмурых, но разумных, надо думать, личностей, потоптавшись в коридоре, вернулись в свои клетки.

– Срок добавят, только и всего, – сказал один из них, а остальные «добровольцы», молчаливо с ним согласившись, снова разлеглись на жестких полках.

– Хозяин – барин! – махнул на них рукой Хорек, и другие двадцать разбойников не стали уговаривать своих попутчиков. В самом деле, каждый – хозяин своей судьбы.

– Я знаю, у вас есть… Ширнуться надо, мочи нет! – Хорек просительно смотрел на Фазана с Аликом Армавирским. – Я же понял, из-за чего ваш Держиморда правеж устроил… И правильно вы этого жирного кабана замочили…

Алик сходил в тамбур, принес заначку, отдал Хорьку два шприца. Хорек в этот же миг, на глазах у всех, засадил иглу в вену, несколько минут сидел на корточках, ждал кайфа. И тот пришел.

– Ну, паскуды, теперь держитесь! – пригрозил он неизвестно кому, потрясая «макаровым». – Шмонаем!

– Говорят, в поезде менты, Хорек, – сказал один из зэков, вооруженный автоматом. – Мочить?

– Будут рыпаться, за пушки свои хвататься, – мочи, Бык, и не раздумывай. Или тебя замочат. Ты что, не знаешь?

Громила, под два метра ростом, криво, сквозь щербатый черный рот сплюнул себе под ноги.

– Кого учишь, Хорек. Я же просто… ну, думал, по-хорошему, пушечки у них отнимем, поезд пошмонаем, да и слиняем. А ментов бы поймать да на толчках к трубам и приковать наручниками, чтоб далеко им не бегать.

– Га-га-га…

– Хо-хо-хо-о…

– О-ой, бабу-у-у хочу-у-у-у… – выл Бык, кривляясь. – Какая без бабы свобода-а? Хочу-у лапушку-у-у… Теплую, мягкую. У-у-у-у!

Хорек строго командовал:

– Заткнитесь вы, кобели! По вагонам идем организованно. Сначала – разведка. Ментов вяжем или мочим при сопротивлении. Берем бригадирский вагон прежде всего. Крушим рацию, чтобы они не вякали в эфир ничего лишнего. Начальнику поезда чистим ряшку. И всем, кто будет блеять. Понятно? А бабы потом, потом. Успеется. Возьмем вот власть…

Никто из них, конечно, не знал, что творится в вагоне, – день их прошел в изолированном вагоне. Зэки не знали, что какой-то Настоящий Полковник, оставшись в дураках в погоне за золотыми слитками, сорвет стоп-кран и остановит поезд, что сержанты милиции, сопровождающие состав, бросятся в погоню за бандой, а потом вернутся, что в «Руси» есть еще одна опергруппа, трясущая сейчас в бригадирском вагоне чеченского террориста…

Как не знали и пассажиры, и оперативники, что зэки выпущены из «столыпина», что они на свободе, а два солдата-«вэвэшника» устремились к электровозу…

Случилось это в тот самый момент, когда Шкабрин и два сержанта гонялись за Котляром.

Фазан, блестя глазами, сказал Алику Армавирскому:

– В кабину! Полезли, а?

– На паровоз, что ли?

– Ага. Прокатимся с ветерком. Я умею, я тебе рассказывал.

– Ну. А чё? Нормалек. Полезли.

Они спокойно вышли из «столыпина», спустились на землю, подошли к электровозу. Вид вооруженных солдат машиниста и его помощника нисколько не смутил – они знали, кто у них едет в этом вагоне.

– Что это там за пальба, ребята? – спросил машинист, солидный, с седыми висками дядька, свесившись из кабины в окно. – Из «макаровых» шмаляют, по звуку слышу. Не ваши убежали?

– Нет, наши все под замком, – ответил Фазан. – Хулиганит кто-то. Сейчас пушек у народа знаешь сколько.

– Конечно, хулиганят, – согласился помощник, белобрысый парень лет двадцати двух. – Максимыч, ты диспетчеру доложил?

– Конечно, стоп-кран сорвали, это тебе не шутка.

Помощник стоял в раскрытой двери, вглядывался в ночь – что там да как, но отсюда, из электровоза, ничего нельзя было рассмотреть, хвостовой вагон терялся где-то там, в ночи. Суетились у домов, на асфальте, какие-то тени, хлопали выстрелы… разберись поди, что там происходит.

– Дайте закурить, а, механики! – попросил Фазан. – У нас все кончились, у зэков тоже ничего нет.

– Дай им по паре сигарет, Санек, – машинист подал помощнику пачку. – Служивые, как не выручить? Сам когда-то на флоте стрелял.

Помощник присел в дверях, протянул руку с сигаретами Фазану, а тот вдруг схватил парня за рукав рабочей куртки, рванул на себя, и помощник в один миг слетел на землю.

Вскочил, заорал:

– Дурак, что ли? Чего дергаешь?

Не отвечая, оттолкнув парня, Фазан в мгновение ока, привычно, взлетел по ступенькам в кабину электровоза. Наставил на машиниста автомат, спросил ровно, жестко:

– Жить хочешь, Максимыч?

– Да… но… Ты соображаешь, что делаешь?

– Соображаю, соображаю. Вылезай. И ничего не трогай. Я поведу поезд. Ну!

– Да ты…

– Вылезай, Максимыч! – Фазан передернул затвор. – Убью же. Мне теперь один хрен. Шестерых положили…

Машинист сполз с высокого дерматинового кресла, снял с крючка рабочую свою куртку и сетку с термосом и бутербродами и – колобком-колобком – покатился вниз, на щебенку.

– Ой, ребята, заварили вы кашу… Отвечать ведь придется.

– Топай, Максимыч, топай! – заорал Алик Армавирский и для острастки дал в воздух короткую злую очередь.

Машинист с помощником бросились вдоль поезда, в ночь, спасаясь от неминуемой гибели, но, отбежав от электровоза на приличное расстояние, застучали в один из первых подвернувшихся вагонов:

– Эй! Проводник! Открой! Открой, тебе говорят! Локомотивная бригада! Быстрей!

За стеклом плотно закрытой двери появилось испуганное женское лицо, вгляделось в ночь, потом дверь приоткрылась.

– Да свои, свои! – возбужденно говорил машинист. – Открывай. Напали на нас, с автоматами… солдаты…

– Ой, да что же это нынче делается-то? – приговаривала женщина, пропуская машинистов в вагон. – Стоп-краны рвут, стреляют…

– Достреляются! Какой у тебя вагон? Начальник поезда где?

Проводница показала рукой, сказала: «Там!»

Машинисты ушли, а проводница снова забаррикадировалась, заперла дверь на все замки и сама спряталась в свое купе-гнездышко: глядишь, тут не достанут.

Перед тем как залезть в кабину электровоза, Алик Армавирский разъединил тормозные шланги, соединяющие «чеэску» и вагоны, – теперь никакие стоп-краны поезду не помогут, рви их не рви. Воздух из тормозных магистралей был выпущен. На всякий случай дал еще по шлангам и очередь – чтоб наверняка.

– Поехали, Фазан, поехали! – орал Алик, поднявшись в кабину. – Давай, машинист, шуруй! Крути колесо!

Фазан, повесив автомат на тот крючок, где у Максимыча висели куртка и термос с бутербродами, крутнул большое, как руль у «Жигулей», колесо контроллера. Поезд дернулся, железная нервная судорога прошлась по всему составу… поехали. Скорость набирали быстро, очень быстро…

Агенты влияния погнали «Русь» в неизведанное.

– Я еду к тебе, Римулька! Еду! – орал Фазан, высунувшись, как заправский машинист, в окно. – Лечу-у! Встречай, пампушечка моя гребаная! Булка сдобная… А-а-а-а-а… Хорошо-о-о… Едем, Алик! Едем!