Сидеть в такой засаде – одно удовольствие: чистенькое купе, быстро идущий поезд, приятные попутчики, дразнящий запах свежезаваренного чая.

Лисицын, Шкабрин и Князев, известные уже нам оперы, разместились в том же, одиннадцатом вагоне, что и Совок, только в разных купе. Лис настоял перед начальником поезда Жилетовым, чтобы тот дал им места именно в этом вагоне, а главное – держал бы язык за зубами, никому бы даже не намекнул, что в одиннадцатом едут оперативники транспортной милиции и ФСБ.

Разумеется, оперы просто так о молчании предупреждать не будут, в поезд они заскочили не прокатиться.

Из-за присутствия оперативников Жилетов чувствовал себя неуютно – незнакомые милиционеры мешали ему, их присутствие настораживало: а зачем, собственно, они сели в его поезд? Ведь в поезде есть уже наряд из двух милиционеров, они сделают все, что надо, а в случае чего он, Жилетов, может вызвать по рации подмогу, и уже на следующей станции поезд будет ждать усиленный наряд милиции с воронком и собаками…

Но – странное дело – этот опер предупредил: поездному наряду о нашем присутствии не сообщать. Если они нам потребуются, мы их сами задействуем.

Странно. Какие-то тайны, секреты… Ладно, не его это, начальника поезда, дело. И едут эти оперы до Ярославля всего лишь.

А оперативники, о которых между делом раздумывал Жилетов, работали – ни на минуту не выпускали из поля зрения Совка, Александра Чувырлина. Тот ехал в самой середине вагона, на семнадцатом месте, следить за этим купе было удобно – и из коридора, и из соседнего купе, где сидел Князев.

Конечно, Совок «не знал» никого из оперативников, ни с кем из них не разговаривал, закурить у них не просил, о времени не спрашивал. Ехал замкнуто, сам по себе. В купе у него еще двое: женщина лет сорока с ребенком и явно поддатый парень лет восемнадцати-девятнадцати. Ни тот ни другой, по коллективному мнению оперативников, в связники Чувырлина не годились: серьезное дело – передачу сумки с тротилом – таким людям вряд ли поручат. Хотя в том же Пятигорске, да и в Воронеже среди подозреваемых и задержанных были как раз женщины вот такого же зрелого возраста, правда, чеченской национальности. Что же касается пятилетнего мальчика… а почему этот мальчик не может быть прикрытием? В самом деле, кто может подумать на заботливую женщину с ребенком, что именно она скажет Совку пароль и возьмет сумку? И какой «связник» из этого поддатого парня?

Совок, скорей всего, получит где-то у Ярославля команду: сумку оставить в вагоне, ее возьмет тот, кто займет семнадцатое место, кто сядет в вагон на этой станции.

Впрочем, сумка может ехать дальше под приглядом женщины с ребенком. Почему нет?

Или этого парня, которому явно не сидится в купе – он уже дважды бегал в вагон-ресторан за пивом.

У него может быть контакт в другом, соседнем вагоне?

Вполне.

Но в любом случае за сумкой кто-то должен прийти, ее кто-то должен принять у Совка – тот ее просто так бросить не имеет права. Еще в Москве Лис сказал Совку: если не придут за сумкой в Ярославле – езжай дальше, до Перми или даже до Екатеринбурга. Вопросы с билетом мы уладим…

Совок (это было видно по его лицу) слегка мандражил, все отчетливей понимал, в какую он вляпался историю, но вел себя как его инструктировал Лис – сидел поглядывал в окно, вяло перебрасывался с попутчиками ничего не значащими фразами и ждал: кто придет за сумкой?

Он, как и оперативники, внимательно поглядывал на своих попутчиков – на женщину с ребенком и выпившего парня. Сомнительно, конечно, что кто-то из них может произнести пароль. Уж больно это несолидные для такой задачи люди. Прийти должен мужчина средних лет, неброской внешности, спокойный, уверенный в себе человек, который условленные фразы произнесет как бы между прочим, естественно; он, Совок, так же не торопясь, просто ответит ему, и узел свяжется сам собой. Мужчина этот поедет дальше, а он, Совок, выйдет в Ярославле, вернется в Москву, на свой Павелецкий вокзал, и больше никогда с Казбеком и его поручениями связываться не будет. Слишком это опасно.

Как ему было сказано, Совок все время держал на столике начатую пачку «Примы». Парень-попутчик, едва только тронулись, попросил закурить, сказав при этом, что вагон-ресторан еще закрыт, а на перроне «Кэмел» что-то не попался на глаза.

Совок насторожился, навострил уши: начало разговора может быть и таким, условную фразу-вопрос парень мог бы сказать и в середине беседы. Но тот ничего не сказал, а, сунув сигаретину в зубы, пошел в тамбур курить.

Пароль не был произнесен.

Жеребчик и не торопился его произносить.

К своему ответственному оперативному заданию он отнесся весьма легкомысленно. Конечно, он видел того, кто сидел на семнадцатом месте и у кого должен был забрать черную сумку, но Володя сказал ему, чтобы пароль он произнес часа через три пути, то есть поблизости от Ярославля, убедившись в том, что в вагоне нет, допустим, ментов, вообще подозрительных личностей.

Никаких ментов в вагоне Жеребчик не обнаружил, а те два сержанта, что раза два мелькнули в коридоре, в счет не шли, потому как они и должны были быть, это их служба, они сопровождают поезд.

На вокзале Жеребчик с большим удовольствием хряпнул баночного забугорного пива, на душе стало веселей, командировка казалась просто приятным путешествием, прихотью Володи, который наладил его в Москву с пустяшным поручением: подумаешь, взять у кого-то в поезде сумку и привезти в Прикамск!

Приятно шуршащие в кармане «командировочные», свобода, удобное чистенькое купе, вежливые попутчики – все это была другая, малоизвестная ему жизнь, и он решил оттянуться на халяву, покутить, не теряя, конечно, голову. В себе Жеребчик был уверен, не допускал даже мысли, что может сделать что-то не так в таком примитивном поручении, – ресторан, выпивка и вольные разговоры с попутчиками не повредят. Хорошо бы, конечно, для полного счастья и гульнуть, и он уже стал подбивать клинья к одной из проводниц вагона, но та, быстро раскусив его замыслы, только хмыкнула и уронила презрительно:

– Пойди умойся, ловелас. Мороженое, поди, ел… Ха-ха-ха…

Жеребчик подошел к зеркалу, глянул на свою хмельную уже, в следах мороженого, физиономию, малость смутился.

В это время начальник поезда объявил о концерте «по заявкам пассажиров с Урала и Дальнего Востока», зазвучали песни… ухо Жеребчика уловило знакомый мотив и слова: «…может, дам, чё ты хошь», он снова возбудился, снова было поплыл к проводничке, но та деваха куда-то исчезла, у кипятильника суетилась другая, явная мымра, и Жеребчик отправился в ресторан. Перед этим, все же помня о своем задании, он провел небольшую разведку: спросил у пассажира с семнадцатого места разрешения взять сигаретку «Прима» из его пачки, лежащей на столе, проследил за его реакцией, убедился в том, что это именно тот человек, который ему нужен и что в вещевом ящике под нижней полкой – именно та черная сумка, какую он должен получить из рук в руки.

Все сходилось, торопиться произносить пароль смысла не было, а вот попить в вагоне-ресторане пивка и куснуть чего-нибудь экзотического – самое время. До Ярославля поезд будет стучать еще часа два, не меньше.

Не сидел сложа руки и Полуян.

Надев легкую летнюю кепочку с длинным козырьком и темные, противосолнечные очки, он несколько раз уже прошелся по составу, в том числе и по коридору одиннадцатого вагона, мимоходом заглянул в купе, где сидели Совок и Жеребчик, постоял у окна, прислушиваясь и приглядываясь. Он, словно волк, нюхал воздух, стремясь уловить опасность, с тем чтобы вовремя принять меры.

Кажется, он правильно сделал, что решил подстраховать этого парня, Жеребчика. Ведет он себя в поезде весьма вольно. Явно поддавший на вокзале в Москве, он и тут бегал уже несколько раз в вагон-ресторан, возвращался оттуда с бутылками пива. В принципе ничего страшного, конечно, не было, для камуфляжа это поведение вполне годится, но Полуян тем не менее все больше начинал тревожиться за порученное ему задание, кожей чувствуя, что ошибся в парне, его легкомысленность и безответственность могут провалить дело.

Перспектива, конечно, мало радовала, и Полуян мысленно стал отрабатывать новую версию своего поведения на тот случай, если сумку все же придется брать ему.

Заметив, что Жеребчик в очередной раз потопал в вагон-ресторан, Михаил, глухо выругавшись, вышел в коридор, постоял, оглядываясь осторожно и вполне естественно, потом нацепил очки и двинулся в одиннадцатый вагон.

Здесь он постоял недалеко от настежь раскрытого купе, в котором ехал Совок. Небрежно прислонившись к стене, слушал, о чем Совок говорил со своей попутчицей, женщиной с ребенком, но ничего интересного в их разговоре не уловил. Так, дорожный треп о политике, о Ельцине, «который загубил Россию», о задержке пенсий и развале армии… Все это было и в газетах, и по телевизору про это же толковали.

На столике у Совка, как и было условлено, лежала раскрытая пачка «Примы».

Зайти под каким-нибудь предлогом, завести разговор, попросить закурить? А потом буднично произнести фразу пароля: «Чего ты эту гадость, „Приму“, куришь? Она же без фильтра».

Получив ответ, знаком вызвать Совка в тамбур, а там, на нейтральной территории, дать ему новые инструкции, сказать, чтобы он, Совок, выйдя в Ярославле из поезда, взял бы сумку с собой, оставил ее в камере хранения, а номерок опустил… нет, номерок надо передать ему, Михаилу, в туалете.

Весь этот план вполне бы годился для реализации, если бы Полуян был менее опытным диверсантом-террористом и не думал о потенциальной опасности, из-за которой он и поехал страховать этого сопляка Жеребчика. Если за Совком следят менты или, Боже упаси, фээсбэшники, то почему под колпаком не может оказаться и он, Михаил? Вполне может. Как только он высунется, войдет в контакт с Совком, его сейчас же зафиксируют, «возьмут на заметку». Почему ментом не может быть вон тот тип, торчащий у окна и уже раза три внимательно глянувший в его сторону? Разумеется, взгляд, брошенный молодым скучающим пассажиром в обычной цивильной одежде, может быть и случайным – человек вертит головой, посмотрел туда-сюда, что тут такого? И все же террористу стало не по себе, что-то в этом, очередном, взгляде он почувствовал, и внутренний голос твердо сказал ему: «Сваливай, Миша. Что-то этого типа заинтересовало».

Полуян и свалил, демонстративно став шарить по карманам в поисках сигарет, демонстративно же запалил зажигалку еще на подходе к дверям в тамбур, снова, спиной, ощутив на себе взгляд того, кто остался в коридоре.

Террорист еще больше насторожился бы и расстроился, если бы прочитал мысли Лиса. А тот, глядя вслед чем-то привлекшему к себе внимание пассажиру, подумал: «Вроде бы этот мужик не из нашего вагона… А чего он тут в таком разе трется? И именно у купе, где едет Совок?»

Впрочем, никаких действий этот, в фуражечке и темных очках, не предпринял, остановиться у купе Совка он мог совершенно случайно, многие люди не контролируют свои поступки, тем более что тут и «поступка» как такового не было: шел да и остановился, решил, что это его вагон, купе и так далее. А потом вспомнил, ушел…

Словом, Полуян, никак не проявившись и не дав больше никаких поводов для размышлений и выводов майору Лисицыну, потопал в свой, двенадцатый, вагон, а Лис тем не менее взял этого гражданина себе на заметку – просто так, по привычке и на всякий случай. Попавший в поле зрения человек может, конечно, оказаться совершенно случайным, неинтересным для опера, но может и… В милицейской жизни всякое случается.

А поезд «Русь» тем временем нес их все дальше и дальше на северо-восток.

…Жеребчик накачивался в вагоне-ресторане пивом (выпил он и сто пятьдесят коньяку, больше себе не разрешил), а Полуян с каждой минутой, сидя у себя в купе, мрачнел все больше и больше. Он понимал, что надо что-то срочно предпринимать. Но что? Дать «своей» проводнице двенадцатого вагона денег и попросить ее вызвать «пассажира № 17» из соседнего вагона на переговоры в тамбур? Сказать Совку то, что он, Михаил, уже придумал: оставить сумку в камере хранения на вокзале Ярославля, а номерок передать ему в туалете?

Идея ничего, да. Но если Совок уже повязан милицией, а может, что еще хуже, с ними заодно, – какая разница, где именно они схватят его, Михаила? Здесь, в поезде, или в камере хранения на вокзале?! Результат будет один и тот же – задержание, следствие, суд и тюрьма, зона.

Такой исход порученного ему дела Полуяна не устраивал.

Надо было что-то придумать, надо…

А чего, собственно, он так дергается? Что случилось-то? Поезд идет по расписанию, Совок на месте, сумка с тротилом у него под задницей, на месте и этот Жеребчик. Правда, ведет он себя не так, как ему, Михаилу, хотелось бы, но, может, это и к лучшему? На такого «алкана» кто подумает? Да никто. Уж больно развинченная, не внушающая доверия личность.

И все же надо было его поведение обговорить еще там, в Прикамске. Разрешить ему, Жеребчику, вести себя так, как хочется, что соответствует его… ха-ха! модное словечко – менталитету!

Тогда бы, пожалуй, все было о’кей!

Эти мысли на некоторое время успокоили Полуяна. Однако мозг террориста, будто включенная ЭВМ, решал-обдумывал запасные варианты: как поступить, если Жеребчик провалит задание? Элементарно забудет пароль, заснет, начнет буянить?

Конечно, он, Михаил, может поступить просто: не станет ни во что вмешиваться, и все дела. Спокойно сойдет с поезда в Прикамске и…

И что? Что он скажет Вахе? Три килограмма тротила, шутка сказать! Срыв операций, недовольство чеченцев, непредсказуемая реакция Вахи-командира. Его, Полуяна, могут просто убрать, инсценировать несчастный случай – уж кто-кто, а Ваха с Имраном, да и он сам, Михаил, умеют делать это классно!

С пацаном этим, Жеребчиком, они, конечно, наоставляли следов: Жеребчик, если его схватят и станут допрашивать, расколется, как пить дать. Его, Михаила, он видел, общался с ним, сидел за одним столом в пивнушке. Пусть у него и вымышленное имя, но приметы – вот они: рост, цвет волос, форма лица, носа, ушей, пара золотых зубов во рту, комплекция, говор… Жеребчик скажет, где и по какому поводу они познакомились, о чем договаривались. Менты тут же составят фоторобот, размножат его в Прикамске, закроют город. Не исключено, что к поимке террористов (кому еще нужен тротил?) подключится местное управление ФСБ, и тогда бежать из города придется и самому Вахе…

Вконец расстроенный Полуян мрачно курил в нерабочем тамбуре, обдумывал: как же ему поступить?

Вариантов дальнейшего своего поведения он придумал три:

1. Пойти вслед за Жеребчиком в ресторан, раскрыть свое присутствие, сделать ему внушение и дать новые инструкции.

2. С помощью проводницы или кого-нибудь надежного вызвать Совка в тамбур на стрелку.

3. Похитить сумку с тротилом.

Но как это сделать днем, на глазах у пассажиров?

Маловероятно, да. Сложно и рискованно.

Надо было распорядиться, чтобы Совок ехал до Прикамска. Больше времени, больше возможности подумать и сманеврировать. Поезд идет до города семнадцать или восемнадцать часов, то есть ночь в пути обеспечена, а темная ночка всегда была помощницей лихих людей.

Но жаль, что придется ломать задуманное. Такие операции в спешке не разрабатываются.

Рискованно. Можно надеяться на себя и на проверенных в деле людей. А тут – случай. И люди случайные. Тот же носильщик и этот придурок, Жеребчик.

Надо что-то придумать еще.

Надо как-то обмануть ментов, если они в поезде.

Волчьим, хорошо развитым чувством опасности Полуян был предупрежден: да, оперы тут, в поезде. И они ждут человека, который придет к Совку за сумкой.

Что же предпринять? Как дать новую команду Совку и при этом не засветиться?

Сама жизнь пошла навстречу террористу, помогла попытаться реализовать задуманное.

График движения поезда «Русь» был нарушен, и ни за какие четыре часа по расписанию он до Ярославля не дошел.

График сломали путейцы – взяли на одном из перегонов «окно», срочно надо было заменить подозрительный рельс.