Набитый зэками «столыпин» прицепили к фирменному поезду «Русь» как обычно, в голове состава, сразу же за электровозом. Вагон был неприметным: с виду – обычный пассажирский, ничем особенным от других не отличался и на него, как водится, внимания не обращали. Но внимательный взгляд увидит решетки на окнах, матовые стекла, солдат-краснопогонников с автоматами, а то и рослую красивую овчарку, следящую за дисциплинированным поведением «контингента» осужденных.

Погрузка зэков шла с утра в отстойном парке, вдали от перронной суеты. Так и должно быть. В самом деле, не тащить же осужденных в центр столицы, к тому же Ярославскому вокзалу, где, не дай бог, конечно, кому-то из з/к[5] придет в голову идея броситься в побег, воспользовавшись многолюдьем, или организовать нечто из ряда вон на глазах сотен пассажиров.

Такие вещи недопустимы. На промежуточных станциях, там, разумеется, зэков заталкивают в «столыпин» и выгружают на глазах у всех под охраной конвоя, а Москва – станция тупиковая, конечная, тут разумнее спецвагон цеплять к поезду уже отработанный, готовый к длительному пути следования.

Что и было сделано.

Зэки тихо, мышками, сидели по своим норкам, душным клеткам-купе, надежно запертые решетчатыми дверями и под неусыпным наблюдением конвоя.

Фазан стоял в одном конце коридора, Алик Армавирский – в другом. Время от времени они прохаживались навстречу друг другу, обменивались малозначительными фразами, мимоходом заглядывая в клетки с зэками.

Потомкам «заключенных красноармейцев» предстоял долгий путь: кому аж до Хабаровска, а там – на Север, в «собачий край», на Колыму. Но многих везут поближе – на Урал. Пересадка в Прикамске и Малахите. А дальше – местным поездом, в зависимости от точки следования.

Разговаривать с зэками конвою запрещено. Слушать их треп, нытье, просьбы, насмешки – вынужденная обязанность, уши не заткнешь.

Каждый раз, когда Фазан проходит мимо этой, третьей с краю, клетки, где в решетчатом окне торчит небритая рожа Хорька, он слышит:

– Чё стараешься, служивый? Орден не дадут, не надейся. И полковником ты не станешь. Обличья у тебя нет. С твоей мордой тут, с нами, надо сидеть.

– …Слышь, воин. Дай курнуть, а? Хоть одну нам на двоих. Со вчерашнего дня крошки табачной во рту не было. Не будь жлобом. Или ты от природы такой? Козел! Ходишь, ходишь…

– Чё ходишь-то туда-сюда? С тобой люди разговаривают, а ты, индюк, пидор, нос воротишь… Попался бы ты мне с полгодика назад…

Фазан не выдержал, пожаловался Алику Армавирскому. Тот подошел к решетке, кинул в полумрак купе-застенка:

– Слышь ты, заткни хайло, пожалеешь.

Хорек – подвижный тощий зэк лет сорока, с явно скандальным, заводным характером – был не из трусливых особей преступного мира, конвоиров и тюремных «малиновых» начальников не боялся, повидал он их за четыре ходки (сейчас ехал в пятую) много, был бит, мят, клят, колот, резан и потому ничего и никого не боялся. Хорек был зрелым человеком, к тому же он относился к числу наблюдательных людей, и из всего конвоя – отделения «вэвэшников» во главе с красномордым ленивым прапорщиком – сразу же выделил эту пару – Фазана и Алика Армавирского. Опытному зэку достаточно было нескольких взглядов на слегка осунувшиеся, как бы изможденные лица солдат, их молчаливость, замкнутость, отрешенный взгляд, как бы обращенный вовнутрь, в себя. Хорек тут же понял (повидал таких на зонах): это наркоманы, ширяются. Или принимают наркоту в таблетках. Что, конечно же, безопасней, незаметней – меньше возможности попасть на глаза отцов-командиров. Хорек и сам ширялся при случае, по возможности, но теперь, в «столыпине», придется терпеть и мучиться до колонии, до какого-то Алтуфьевска, где он еще не бывал и тамошних порядков не знал. Но Хорьку было известно одно: за хорошие бабки и косячок, и мак, и даже героин на любой зоне достать можно, надо только подсуетиться.

Здесь же, в вагоне, раздобыть наркоту было нереально, хотя звериный утонченный нюх Хорька учуял сразу: у этих двоих есть! Но они, конечно, не дадут, к ним и подступаться не стоит. И оттого Хорек злился, метался в клетке купе, дразнил Фазана, хорошо понимая, что тот рано или поздно взорвется, попытается как-то отомстить. Уж кого-кого, а наркоманов Хорек изучил, знал, что вывести ширяльщика из себя раз плюнуть, иногда достаточно сильного презрительного взгляда, но, как правило, следует приложить нечто оскорбительное, злое, нервное, что может полежать в памяти у наркомана, а потом все равно приведет его в действие, как замедленный взрыватель бомбу.

Конечно, эти двое – ширяльщики начинающие, они в начале пути. Несколько месяцев им доходить еще до кондиции, до того состояния, когда игла нужна будет ежедневно. Но оба (особенно этот, Фазан) вкусили уже запретного, сидят на игле прочно. Рано или поздно их грех раскроется, отцы-командиры заметят неладное, и тогда обоих пометут на какие-нибудь подсобные работы, отнимут оружие. Но пока что прапорщик ни хрена не видит, посиживает себе в служебном купе, играет с кем-то из солдат в шахматы – в коридоре слышны громкие голоса, обсуждающие ходы. Время от времени – громоздкий, с пудовыми кулаками – он проходит по коридору, сунув лапы за ремень, и громко, чтобы все слышали, рявкает:

– Вы, господа, урки гребаные! Чтоб у меня был порядок. Сидеть тихо, шума не производить. У нас в отделении шахматный турнир. Я думаю. Кому надо поссать – проситесь по одному. Двое моих парней страхуют. Малейшее неповиновение – работают четверо, а то и пятеро. Бьем сильно и больно, но без следов. Справку о побоях не выдаем. Какие у спецконтингента вопросы?

Вопросов, конечно, к этому Держиморде не было. Все ясно. Господа урки понимали: возможно, это и психологическая обработка, запугивание, но в том, что угрозы будут приведены в исполнение, никто не сомневался.

Хорек же рассудил по-иному: бояться им, зэкам, нужно другого конвоя, где командир – тихий вежливый, знающий правила перевозки осужденных от «а» до «я», педантично исполняющий свои обязанности и требования инструкций. Он говорит своим солдатам «вы», внимательно слушает просьбы и вопросы «спецконтингента» и вежливо отвечает: «Не положено». И все. Хоть ты вывернись наизнанку! Этот от инструкции – ни на шаг. Службу правит рьяно, ни себе, ни подчиненным солдатам, ни тем более им, зэкам, поблажки не даст. Поговорить с таким по душам, попросить о чем-либо – да Боже упаси! И слушать не станет. А прапор Держиморда – этот из громовержцев, да, но предсказать поведение конвоя на всем пути следования можно: прапор будет в основном сидеть в купе, а его солдатики, напуганные рыком командира и видом его кулаков, удесятерят рвение, это как пить дать. И лезть напролом бессмысленно. Потому надо идти другим путем, через агентов влияния.

Будущий «агент влияния» Фазан в этот момент снова как раз поравнялся с решеткой, за которой сидел Хорек, и тот, злобно ощерившись, прошипел:

– Чего ты размельтешился? Ходишь взад-вперед, как этот… Попить принеси. Душно. Скажи своему прапору, чтоб…

– Эй, кто там раздухарился?! – рявкнул из служебного купе прапорщик. – По шарам захотел?

Тишина на какое-то время была восстановлена, шахматный турнир в купе продолжался, зэки притихли. Но ненадолго. В вагоне в самом деле было не продохнуть – железный «столыпин» за день ожидания накалился, будто духовка, и в этой духовке поджаривались сейчас, изнывали от высокой температуры и нехватки воздуха три десятка человек. В том числе, конечно, и конвой. И все же солдатам было чуть легче – можно было выйти в тамбур, подышать. Но и те и другие злились, срывали это накопившееся уже зло друг на друге.

Хорек сменил тактику. Фазана он больше не оскорблял, на время оставил в покое, но теперь при каждом его приближении ласково, нежно тянул:

– Уколоться хочу, служивый. Хотя бы полкубика-а… Сварить бы соломки-и… заправить шприц… Игла тоненькая, как жалко у пчелки, видел? Она сама вену находит, и искать ничего не надо. И укольчик такой приятный, мягкий… А потом – ка-а-йф! Ка-а-а-йф! Ляжешь, глазыньки закроешь… ка-а-а-йф! А-а-а-а…

Фазана качнула могучая, изведанная уже волна знакомых ощущений. Ноги и руки враз ослабли, и он остановился у стены, прикрыл глаза. На какие-то секунды нарушился привычный, размеренный шаг солдата, а Хорек заметил, зашипел с новой силой:

– Не надо сопротивляться, служивый. Не надо. Я же вижу-у…

Фазан усилием воли оторвался от стены, цыкнул на Хорька, даже замахнулся на него, но зэк лишь усмехнулся, даже не отодвинулся от решетки…

Все это происходило утром, после погрузки зэков, а потом состав потащили к Ярославскому вокзалу и до отправки в дальний путь оставалось каких-то полчаса.

«Вечером уколюсь, – решил Фазан. – В ночную смену легче укрыться от прапора. С Аликом придумаем что-нибудь. Шприцы у него заправлены, пойдем вон в туалет и ширнемся. А этот пидор, Хорек, получит свое, получит!..»

…Пассажиру первого вагона хорошо слышно, как живет-работает электровоз, особенно если выйти в тамбур. Здесь зад могучей электрической машины прямо перед глазами: две фары, кабина с пустыми стеклами, грохочущий, прыгающий вверх-вниз сцеп. Так и кажется, что на очередной какой-нибудь неровности сцеп вовсе выскочит из соединения, электровоз умчится вперед один, не зная о разъединении состава, а вагоны, прокатившись по инерции, остановятся где-нибудь в ночном поле и будут сиротливо дожидаться возвращения своего блудного железного коня.

Сейчас конь был все-таки надежно пристегнут к двадцативагонной повозке, убежать-расцепиться ему никак не удавалось, и он, натужно воя тяговыми двигателями, громыхая на стыках рельсов многотонной своей тяжестью, покорно и споро тащил за собою эту повозку из зеленых пассажирских вагонов, на боках которых посверкивали белым маршрутные доски с надписью «Русь».

В нерабочем тамбуре «столыпина» – двое, два пока не состоявшихся железнодорожника: Фазан и Алик Армавирский. Поговорить и вспомнить им есть о чем – оба до армии имели отношение к железной дороге. Сейчас они живо обсуждали преимущества и недостатки ЧС-2, электровоза, который тащил состав и был у них перед глазами.

Впрочем, разговор им этот скоро наскучил, ибо познания машины и у того и у другого были все же поверхностными, дилетантскими, и тема диалога довольно быстро иссякла. Два бравых «вэвэшника» снова заговорили о вещах более близких и понятных, о своем нынешнем деле – о зэках и отношениях с ними.

– Хорька ночью надо отметелить, – предложил Фазан. – Он сам на кулак просится.

– А чё, проблем нету, – легко согласился Алик Армавирский. – На толчок поведем и сделаем.

Он стал говорить, как осуществить это без особого шума: прикрыть дверь в туалете, рот Хорьку завязать полотенцем…

Фазан слушал, кивал, чувствуя, как знакомая требовательная волна поднялась в теле, пошла снизу вверх, ударила в голову, потребовав – мак! Дай мака!.. Отравленная кровь жила теперь по своим биологическим законам, навязывала свои требования тому, в чьих жилах текла, направляла мысли в определенное русло – мрачное и, казалось, безысходное. Перед глазами Фазана стоял шприц – беленький, чистенький, с красными делениями, с тонкой короткой иглой. Это потом игла будет в крови, и содержимое цилиндрика из светло-коричневого превратится в алое, смешанное с кровью, если вколоть иглу в вену и потянуть поршенек на себя. И будет видно, какая именно кровь потечет по венам, что конкретно принесет тебе облегчение и кайф.

«Ка-а-а-а-йф-ф… Ка-а-а-а-а-йф!» – сейчас же услышал Фазан змеиное шипение Хорька и понял, что зэк догадался о его пристрастии-болезни, каким-то образом вычислил ее, учуял: скорей всего, он и сам был наркоманом и в этом плане, конечно, вызывал к себе сочувствие, понимание.

Но мысли свои далеко Фазан не пустил – Хорьку он сейчас ничем помогать не собирался, мало ли их, осужденных, колется, самому бы дотерпеть до ночи, до новой смены, когда можно будет, не опасаясь прапорщика или кого-нибудь из солдат отделения, вколоть себе небольшую дозу, которая никоим образом не помешает службе, а, наоборот, обострит слух и зрение, придаст бодрости, повышенного внимания, хорошего настроения и быстрой реакции – а что еще нужно солдату на посту?!

Ночью можно и не сновать по коридору «столыпина» туда-сюда, зачем? Ночью и зэки спят, как все нормальные пассажиры, и в туалет редко просятся, потому и охране не обязательно фланировать – замки на дверях камер-купе очень хорошо несут свою молчаливую надежную службу.

Конечно, инструкция предписывает конвою не притуплять бдительности и ночью – «столыпин» и спецконтингент в нем – все равно что вагон со взрывчаткой, того и гляди, рванет там, где совсем этого не ждешь. В самом деле, что у этих, притихших за решетками, людей на уме? Ясное дело – побег. Кому из них охота париться в душных железных отсеках? Всем хочется на волю.

Так учили Фазана и Алика Армавирского, так учат всех солдат и офицеров внутренних войск, специализирующихся на перевозке зэков. Им, солдатам и офицерам, говорят прямо: «Хочешь жить – будь начеку, строго выполняй инструкции, не поддавайся ни на какие хитрости заключенных. Это отпетые негодяи, верить им нельзя, опасно…»

«Ка-а-а-а-йф!.. Ка-а-а-а-а-йф!» – по-змеиному шипел голос Хорька.

Фазан сцепил зубы, испарина выступила у него на лбу. Он прижался лицом к прохладному стеклу, сдерживал в себе стон. Наркотика хотелось ужасно.

– Порулить бы там, в кабине, – сказал он глухо, сквозь по-прежнему сцепленные зубы, чтобы хоть как-то отвлечься от навязчивых желаний, заглушить в себе гнусный этот голос, чтобы говорить и говорить, не слушать ничего постороннего, раздражающего, мешающего просто отдыхать от наряда, стоять вот так в прохладном тамбуре, смотреть, как уплывают назад последние постройки Москвы, как поезд, громыхая, все набирает и набирает ход…

– А чё, ширнемся вот ночью, и айда – порулим! – вяло согласился Алик Армавирский. Сказал он, конечно, просто так, пошутил, поддержал Фазана в его фантазиях, но оба они вдруг представили себя в кабине ночного мощного электровоза ЧС-2 в креслах помощника машиниста и самого машиниста. Фазан сейчас же вспомнил свои «полеты», то, как он лихо, с помощью Василия, а главным образом шприца, заруливал в поднебесья, выводя за облака поезд-змей.

Теперь, на «трезвую» пока голову, он усмехнулся, вспомнив «полеты», но подивился при этом силе и эффекту наркотика, его воздействию и умению рисовать целые фантастические картины и миры. И главное, что в этих фантазиях сбывались мечты, надежды, то, о чем он, Фазан, думал, к чему стремился. Уколовшись, втолкнув в кровь дурманящего зелья, ты, как и весь мир вокруг, становишься другим. Надо потерпеть до ночи, надо. С уколом исчезнут и этот вагон-тюрьма, и злые зэки в своих клетках, и грубый прапор-шахматист… Зато появится Римулька в своем белом подвенечном платье, такая знакомая, мяконькая, желанная…

Он, Фазан, убьет ее не сразу. Сначала он помучает ее, попугает смертью. Пусть она испугается как следует, пусть она поймет, что не имела права так поступать со своим другом, со своим парнем, который полюбил ее и хотел на ней жениться. И пусть она еще успеет пожалеть о том, что сделала.

Поезд через их станцию пройдет в два часа ночи, в начале третьего. Самое глухое, но очень удобное для него, Фазана, время.

Он возьмет свой автомат, откроет давно припасенным ключом дверь этого нерабочего тамбура, рванет стоп-кран и спрыгнет навстречу неизвестности.

Если кто-то из своих попытается помешать ему – он будет стрелять.

Да, будет.

Его в этом вагоне-тюрьме ничто уже не удержит.

Пусть Римулька отвечает за все.

Пусть все знают, какая это подлая тварь, булка безмозглая!.. Шлюха мяконькая…

Смерть изменщице!