Целый день ожидания на путях близ Павелецкого вокзала для опергруппы майора Лисицына прошел не напрасно.

…Совок-носильщик таки дрогнул – двести долларов только за то, чтобы спросить у проводницы вагона № 13 о черной сумке, какую должна была передать невесть куда пропавшая пассажирка, – кто устоит перед таким легким заработком?! Тем более что Совок принял все меры предосторожности: на перроне, как мы знаем, к вагону не подошел, а, сменившись и сняв форменную одежду, узнал у диспетчера, где именно находится в отстойном парке элистинский поезд. Дождавшись вечера, темноты, он и отправился по шпалам в отстойный парк, а проще сказать – на запасные пути, где дремлют в Москве все поезда нестоличного формирования.

Элистинский «дремал» километрах в трех от Павелецкого, среди других составов, в них легко было запутаться, но Совок знал номер пути и потому шел наверняка. Диспетчер, правда, спросила его: для чего, мол, тебе нужен этот состав? Пришлось выдумывать историю про одного растяпу-пассажира, который, дескать, забыл в купе большой пластиковый пакет с каким-то барахлом, сунул его на верхнюю багажную полку, в глубину, ночь пропьянствовал с таким же собутыльником-попутчиком, а утром, по прибытии в Москву, подхватился с одним портфелем и был таков. О пакете вспомнил лишь во второй половине дня, ближе к вечеру, когда это барахло понадобилось уже дома, прибежал на вокзал, а элистинского состава давно нет, он в отстойном. Обратился к первому попавшемуся на глаза железнодорожному в форме, а это и был он, Совок, Александр Чувырлин, носильщик… Как человеку не помочь?

Диспетчер поворчала на «этих алкашей» – всё они никак не напьются, – назвала номер пути, и Совок отправился на поиски. Вечер стоял над путями тихий, безветренный. Раннее тепло нежило Москву, запутанное ее рельсовое хозяйство у Павелецкого; в неживом каком-то электрическом свете матово блестели паутина железных путей, спины вагонов, жирные масленые бока снующих туда-сюда маневровых локомотивов, прозванных в народе «ЧМО-поехало»; завывали электрички, набирающие скорость, суетились вагонники в замызганных оранжевых робах; угрюмым, тюремным светом отливали стены каких-то складов.

Носильщику по долгу службы не приходилось ранее покидать своего рабочего места, территории обслуживания – перронов, камер хранения и привокзальной шумной площади с ее вереницами таксомоторов, киосками, палатками, книжными развалами и назойливыми цыганками в пестрых юбках. Сейчас Совок, отдавший Павелецкому несколько лет труда, подивился обилию путей и вагонов, отдыхающих на этих путях, посочувствовал диспетчерам: да, нелегко править всем этим хозяйством, особенно если поезда начинают опаздывать, выбиваться из расписания. Тогда только успевай крутиться да оправдываться перед вышестоящим железнодорожным начальством да выталкивать-принимать поезда ближнего и дальнего следования.

Нынче, насколько Совок знал по смене, сбоя в графиках движения не было, Павелецкую не лихорадило, работа на станции и вокзале шла в нормальном режиме. Если что и отличало привычную суету на вокзале от обычных дней, так это наличие в залах ожидания, у касс, в метро, на перронах переодетых в гражданское милиционеров (многих сотрудников ЛОВД носильщик знал в лицо). Этому было объяснение – угрозы чеченцев, того же Басаева, взрывать все подряд, прежде всего на железной дороге. Инструктаж по этому поводу прошли и носильщики, опер из линейного отдела втолковывал им в общем-то прописные истины о бдительности и патриотизме столичного жителя, сотрудника вокзала, который, оказывается, каким-то особым чутьем должен распознавать среди сумок и чемоданов, погруженных на его тележку, опасные.

Смешно. Как это он, Совок, сумеет по внешнему виду сумки или того же чемодана узнать, что в нем находится?! Нюхать его, что ли, прикажете?

Хреновина все это. Нагнали страху на людей. Заварили кашу с этой войной, а теперь он, носильщик, ходи и приглядывайся, думай, чего он на своей тележке везет. Может, обычное барахло, а может, и бомбу. Но какой дурак вот так открыто, на его тележке, повезет эту самую бомбу?!

Хотя опер из ЛОВД именно об этом и говорил: террористы прячутся на глазах у всех. И среди его вещей засунута бомба! Во как! Попробуй после этого спокойно работать и вообще заснуть.

М-да.

Совок был простым приезжим московским мужичком, каких в столице большинство. Бросил в свое время деревню, приехал в Москву на электричке, пригляделся к жизни столицы, притерся под бочок к одной вдовствующей бабенции да и прижился в Белокаменной. Москве всегда были нужны обслуживающие руки, не отказалась она и от его, Чувырлина. Хочет сумки на вокзале таскать – да ради Бога, таскай! Можно еще к метле пристроиться, в туалетах мыть, на дверях вокзала стоять… В небожители полезешь – это другой коленкор, таких с лестниц норовят спихнуть да еще и в рыло заехать – куда, мол, лезешь, своих хватает.

Совок не лез, не стремился, дорогу никому не переходил, словом, не мешался под ногами у настырных и пробивных. Жил серо и тихо, газет не читал, радио не слушал, а по телевизору любил смотреть только передачу «Играй, гармонь!», потому что сам малость пиликал «Матаню» и по пьянке исходил душевными русскими слезами. Потому как пиликать и плакать все же легче, чем таскать чьи-то сумки и чемоданы. Но жить-то на что-то надо!..

Так, философски размышляя о жизни, Совок отшагал по замазученным шпалам приличное расстояние, прежде чем достиг нужной цели: элистинский состав, наглухо задраившись, сонно ждал своего часа, команды на отправку.

Совок постучал в вагон № 13.

За стеклом двери возникло недовольное женское лицо, гавкнуло приглушенно и с видимым раздражением:

– Чего тебе?

– Слышь, мадам, открой! Спросить надо. Да ты не бойся, я не кусаюсь.

– А чё мне бояться?

Проводница – квадратная бабища без талии и шеи, с одинаковыми размерами плеч, живота и бедер (метр на метр), широкая и приземистая, как БМП без башни, распахнула дверь. Было в этом ее распахивании нечто угрожающее: ну-ка, говорил весь ее вид, попробуй чего выкинуть!.. Она что-то жевала, на незваного гостя смотрела пристально и холодно.

– Спросить надо. – Совок старался говорить вниз: во-первых, неудобно было стоять задрав голову, во-вторых, не надо, чтобы эта церберша запомнила его – Пассажирка одна сумку должна была передать… Черная такая…

– А-а… – Проводница сразу как-то вся переменилась, даже голос у нее стал мягче, приветливее. – Чего в парк-то приперся? На перроне бы и встречал.

– Я опоздал, на даче был. Поехали по Рублевке, а машина, зараза, сломалась. Шаровая опора полетела, знаешь, что это такое?

– Нет. Про шаровую молнию слыхала, у нас одну женщину убило под деревом…

– Да при чем тут молния?! Я тебе про машину, а ты… Колесо набок отлетело, поняла? Хорошо, что небыстро ехал, а то бы… И как ее в таком виде бросишь? В общем, промудохался полдня, пока чинили… Так где сумка-то?

– Пассажирку эту скорая сняла, у нее приступ сердечный… Стонала так, что… о-о, не дай Бог! А сумка у меня, собиралась уже в камеру хранения сдать. На кой ее назад-то везти? Да и кому отдавать? Ты-то кто этой женщине?

– Брат я ее двоюродный, а сумку она сыну везла, он у нее студент, в МИИТе учится, начальником у тебя будет скоро… Вот племяш вчера вечером позвонил, сказал, что утром не может приехать, занят очень, в область куда-то его на один день посылают, а мать позвонила – мол, подскочить надо к Павелецкому, сумку у проводницы в тринадцатом вагоне взять.

Проводница, дожевав, открыла площадку над ступеньками вагона, сказала:

– Залезай сам. Сумка большая, тяжелая, ну ее к ляху, таскать. И так поясница не разгибается.

Она действовала точно по инструкции: майор этот, опер из Придонска, сказал еще утром, когда они разговаривали насчет сумки: «Надя, кто бы ни пришел за ней, замани его в вагон, поняла? Гоняться тут, по путям, сама понимаешь…»

Надя понимала. И играла сейчас сердитую и ленивую проводницу вполне естественно.

Совок, привыкший к физической работе, хоть и было до нижней ступеньки высоко, ловко взобрался наверх. Похвалил себя: не зря все же он шлепал по путям, двести долларов, считай, у него в кармане. Казбеку он позвонил, сказал, что найдет состав вечером, спросит проводницу. Казбек, явно дергавшийся все утро, обрадовался, пообещал, что накинет еще сотню, если сумка все же окажется у него в руках. Она должна быть в тринадцатом вагоне, должна! Странно, что ее не вынесли, – женщина, которая везла ее, должна была хотя бы сказать… Может быть, она что-то заподозрила, бросила сумку в купе, либо в дело вмешалась милиция, но в таком случае они поступили глупо, непрофессионально, надо было идти по цепочке. В любом случае Совок поступил правильно, что не полез напролом, а выждал, пригляделся. Да и у него, Казбека, было время подумать.

Он приехал к Павелецкому вокзалу на неказистом, видавшем виды «Вольво», подробно расспросил Совка, дал ему стодолларовую бумажку в счет аванса и попросил поискать сумку в отстойном парке вечером. Все не так заметно.

– И вообще: в случае чего, ты меня не знаешь! – предупредил Казбек, чернявый, с осторожными, кошачьими повадками малый, так же, как и Совок, обласканный в свое время Белокаменной, наложившей уже на его ухоженное бритое лицо столичную маску: где-нибудь в горах под Шатоем или у села Дарго личность эта как бы и не смотрелась. Ей нужно было бы надеть черный берет с зеленой полосой, отпустить усы и бороду, влезть в пятнистый камуфляж и повесить на шею автомат Калашникова с примотанным синей изолентой запасным магазином. Получился бы боевик кровопролитной чеченской войны.

Казбек тоже был боевиком, но московским, доморощенным. Чистенький, в белой рубашке, с ключиком на пальцах от иномарки. Возможно, именно такой оставил взрывное устройство в «Охотном ряду» на Манежной площади или в доме на Каширском шоссе. Да, опер из ЛОВД прав: террористы прячутся на глазах у всех. Попробуй разоблачи его.

Совок, выслушав предупреждение, только руками развел: что тут непонятного, Казбек? Я все понимаю. Называть тебя – себе дороже. Менты еще могут поступить гуманно, а уж боевики…

Прогулявшись вдоль состава, понаблюдав, Совок обязательно заметил бы в одном из слабо освещенных окон тринадцатого вагона двух вполне еще молодых людей, которых он уже видел на перроне утром, мог бы легко предположить, что они ждут не дождутся того, кто все же придет справиться насчет черной сумки. Конечно, Совок не знал, что это придонские оперы Лисицын и Шкабрин, которые приехали с этим поездом, а позже к ним присоединился еще один офицер, сотрудник Придонского УФСБ капитан госбезопасности Князев, доставивший в Москву сумку с изъятым тротилом. Спецы знают, что тротил без детонатора – вещь неопасная, шашки эти, похожие на куски мыла, можно не особенно беречь от толчков и перемещений, но не дай бог в него попадет пуля…

Лисицын (у своих коллег-оперов из ЛОВД он давно уже носит прозвище Лис за всякие хитрости в поединках с преступниками) и Шкабрин, едва Совок застучал ключами в железный гулкий бок вагона, сейчас же выскочили из второго, ближнего к проводникам, купе, стали, притаившись, у раскрытой двери в тамбур и весь разговор Совка с проводницей Надей слышали. Слышал и чекист Князев, стоявший в глубине тесного коридорчика, у водонагревателя, и также наготове, с уже взведенным «макаровым». За сумкой с тротилом мог прийти кто угодно, у нарочного тоже мог быть «макаров» или что получше, так что оперативники должны были быть готовы к любой пакости. Хочешь победить – думай за двоих, за себя и преступника, метко стреляй и быстро соображай.

Лис соображал хорошо. Потому этот придурок-носильщик так легко попался.

Совок, ни о чем не подозревая, вошел в тесный коридорчик у водонагревателя и служебки, а из нее мягко так, спокойно вывалились двое с «макаровыми». Один из них, в джинсовой синей рубашке, короткостриженый, с боксерским, малость расплющенным носом и насмешливыми голубыми глазами, направил дульце пистолета в самый лоб Совка и негромко, душевно так сказал:

– Руки! Ну?!

– Что руки? – не понял Совок. Вот что значит не бывать в переделках и браться не за свое дело! Тяни лапки кверху, идиот! Демонстрируй, что понял неравенство сил и безвыходность ситуации, что сдаешься на милость победителей, не собираешься воспользоваться оружием, которое вполне может быть за пазухой, под кожаной курткой…

Железная массивная дверь позади Совка каким-то самостоятельным образом захлопнулась, проводница исчезла, а в изумленные, ошарашенные даже, глаза вместо двух стодолларовых купюр уставились две дырки отечественных пээмов.

Лис, видя в глазах пришедшего ступор, осторожно приблизился к Совку, помог ему поднять руки, ощупал карманы и те места на теле, где ушлые оперы и не менее ушлые гангстеры любят прятать оружие.

Оружия у Совка не было.

– Иди сюда! – Лис мотнул стволом, повел задержанного за собой в купе, велел сесть. – Рассказывай. Мы из уголовного розыска. Майор Лисицын.

– А что рассказывать-то?

– Какую сумку ищешь? От какой женщины?

– Я… Ну… я не знаю, я ее не видел. Попросили.

– Кто попросил?

Совок заткнулся. Лихорадочно соображал: что делать? Как себя вести? Каяться как на духу или, наоборот, от всего отказываться? Его ждали, это теперь ясно. Ну, не его лично, Шурика Чувырлина, а того, кто придет за сумкой.

Ну идиот, ну дурак! Зачем поперся, зачем?! На вокзале же все было ясно, понял же сам, что с сумкой этой нечисто, что менты ждут кого-то, ловят. Надо было держаться от этого «легкого» заработка подальше.

Второй мент – хмурый, неразговорчивый малый (он не задал Совку ни одного вопроса), с тяжелыми мягкими лапами тракториста предложил Лисицыну:

– Давай ему яйца дверью защемим, Слава. Времени нет, уговаривать этого ублюдка нам некогда. Состав скоро утащат к перрону, а у нас ничего. С чем в Придонск возвращаться?

Он с готовностью подергал купейную дверь, примеряясь глазами к Совку и его конституции, – как ловчее выполнить задуманное.

– Да вы что, ребята?! – Совок в ужасе отодвинулся от двери. – Я ведь не знаю ничего. Меня попросили подойти к тринадцатому вагону, взять у какой-то бабы черную сумку, положить ее в камеру хранения и по телефону сообщить шифр.

– Так, уже теплее, – сказал Лис. – Дальше! Кто тебе должен был заплатить? Когда? Способ передачи денег? Ну!

– Я же сказал: я должен был положить сумку… назвать по телефону номер ячейки и шифр… Видимо, человек должен был подойти ко мне на перроне… – Совок никак не хотел называть имя Казбека – это было опасно. Но что теперь делать, что? С милицией тоже шутить нельзя. Что там, в сумке-то? А если в ней большие деньги, ограбили кого-нибудь или убили?

– Говори конкретно, Чувырлин: кто тебе поручил взять у женщины сумку, с кем ты имеешь дело, кто должен заплатить? Это один и тот же человек?

– Да. Парень один. То ли грузин, то ли армянин. Черный, короче. Казбеком его зовут. Мы с ним тут, на перроне, познакомились. Он грозненские поезда часто встречает.

– Понятно. Чеченец, а не грузин.

– Может, и чеченец. Я про национальность у него не спрашивал.

– А надо бы спрашивать. Ты хоть подумал о том, что в сумке может быть?

– Нет.

– Вот, смотри! – с этими словами Лис выдернул из-под скамейки ту самую сумку, вжикнул молнией. Под обычным дорожным барахлом (спортивный костюм, домашние тапочки, электробритва, флакон «Шипра», зонтик…) в полиэтиленовом пакете с изображением какого-то колорадского ковбоя лежали бруски взрывчатки – тротила.

– Знаешь, что это такое? – Лис внимательно и строго смотрел в лицо носильщику.

– Нет. Честное слово!

Лис объяснил, и у Совка сама тобой отпала челюсть. Вот это он влип!

– Если вот эти шашки положить рядом с детонатором в ту самую ячейку, куда ты собирался класть, и рвануть, от вашего Павелецкого мало что останется, понял? И от тебя тоже.

Чувырлин потрясенно молчал, хватал открытым ртом воздух.

– Вот гад! – сказал он с сердцем. – Куда втравил, а? И за какие-то триста долларов! Сука!

– Поможешь? – прямо, но по-прежнему строго спросил Лис. – Или ты не русский?

– Так это что… действительно наш вокзал собирались рвануть? – Совок судорожно сглотнул, со страхом теперь глядя на тротиловые шашки – их оперы намеренно держали у него перед глазами.

– Мы пока что не знаем. Надо задержать того, кто поручил тебе эту работу. Вот тогда и разберемся.

– Ладно. Я понял. Я понял, ребята! – повторил Совок, вытирая со лба пот. – Я вас сведу с этим человеком. Только вы…

– Ты делай, как вы с ним договорились, и не бойся ничего. Попал ты в эту историю случайно, это ясно, тебя использовали втемную. Делай вид, что ничего не произошло, что сумку ты нашел и несешь ее сейчас в камеру хранения. Позвони из телефона-автомата, как он тебе велел, а потом мы решим, что делать.

– Хорошо, я все сделаю, ребята. Только вы это… Казбек и не один приезжал…

– Нас тоже трое, видишь? А надо будет, мы еще парней из линейного отдела, из ФСБ, подключим, помогут. Пусть хоть десять Казбеков приезжают. Главное, чтобы он отозвался, чтобы нос высунул.

…Казбек отозвался. Когда Совок, по-прежнему прячась среди отдыхающих составов, вернулся к вокзалу и позвонил ему с ближайшего телефона, тот мгновенно и нетерпеливо отозвался:

– Ну? Взял сумку?

Шумно перевел дух, когда услышал долгожданный ответ, распорядился:

– Жди у входа в подземный переход. Я тут рядом. В командировку съездишь. Недалеко, до Ярославля. Завтра. Четыре часа туда, четыре обратно. Ну, день получается. Три куска наличными. Даже пять. Деревянными. Ты завтра – как?

– Выходной.

– Тем более. Жди!

Лис стоял рядом с Совком и разговор его с Казбеком слышал – трубка прямо-таки горланила, не надо было и напрягаться.

– Казбека будем брать? – спросил Лиса Шкабрин. Князев, третий оперативник, молча слушал их разговор.

– Нет, преждевременно. Никуда он от нас не денется. Раз он хочет послать Чувырлина в командировку, значит, сам к сумке не притронется. Загребают жар чужими руками.

Из вечерней, ярко освещенной Валовой, со стороны Добрынинской площади тихо подкатила к вокзалу вишневая «Вольво». Остановилась поодаль, выжидала, как бы осматривалась, приглядывалась к суете на привокзальной площади. Так оно и было – Казбек из машины не выходил. Совка он увидел сразу же, тот сидел на выступе подземного перехода, вертел головой из стороны в сторону, не зная, конечно, откуда появится он, Казбек.

Оперативники, стоя кучкой в сторонке, у одного из подъездов вокзала, наблюдали за ними. Сумка, какая находилась сейчас в камере хранения, опасности ни для кого не представляла: настоящий тротил еще в Придонске был заменен камуфляжем. Быстро сработали в управлении ФСБ, и капитан Князев, отправившийся в Москву вслед за Лисицыным, вез нечто похожее на взрывчатку.

Казбек, словно кот на мягких лапах, бесшумно подошел к Совку, тихо, но властно приказал:

– Сиди как сидишь. Не верти головой, кури.

Он не торопясь обошел Совка, спустился на несколько ступеней вниз, тоже закурил и практически в пустоту, перед собой, говорил:

– Завтра с Ярославского. Поезд первый дробь второй. Доедешь на нем до Ярославля. Сумку оставишь человеку, который будет ехать с тобой в одном купе. Он спросит тебя: «Чего ты эту гадость, „Приму“, куришь? Она же без фильтра!» Ты ответишь: «Привык уже, ничего. На дорогие сигареты денег много надо. Запомнил?»

– Чего тут запоминать. Все так и есть.

– Ну вот, хорошо. Деньги и билеты вот здесь, в газете. – Казбек быстро сунул свернутую вчетверо «Вечерку» в руки Совка. – Вернешься – сразу же позвони, я буду ждать. Все понял?

– Да, понял.

– Ну, тогда езжай.

Совок взял газету, небрежно засунул ее в карман куртки, поднялся. А Казбек нырнул в подземный переход, вышел из него по ту сторону Валовой, проверился, издали поглядел на свою «Вольво». Кажется, все спокойно, за ним никто не следил. Он, разумеется, не знал, что тачка его уже засвечена и что он сам теперь у оперативников под надежным колпаком. И что ходить ему на свободе осталось максимум сутки с небольшим – до того момента, как вернется в Москву «добровольный помощник» Санек Чувырлин, работавший теперь на органы, а не на тех чеченских террористов, какие втянули его в опасное дело.

– Не упустят ваши этого бравого сына гор? – спросил чекиста Князева Лисицын. – Пока мы кататься будем.

– Не упустят, – спокойно улыбнулся тот. – Он москвич, живет тут, наши уже надежно у него на хвосте. Никуда не денется. К сумке с тротилом Казбек не притронулся, значит, он просто передаточное звено. Где-то за Ярославлем мы найдем исполнителей. Кто-то еще должен привезти детонаторы…

– Сами справимся, Славик? – спросил и Шкабрин, вглядываясь в лицо приближавшегося к ним Совка. – Я имею в виду вагон. А то, может, помощи запросим? Сколько их там будет?

– Зачем просить? И Лубянка, и наши на линии работают, на станции уже даны соответствующие команды… Помощь пока не нужна. Нас трое, в поезде милицейский наряд есть… Не могут же за сумкой десятеро явиться. Кто-то один и придет. Ну, двое.

Оперативники выслушали короткий рассказ Чувырлина – тот в точности передал им все, что сказал Казбек.

Значит, завтра все они отправятся на «Руси» в сторону Урала. В Ярославле или чуть раньше кто-то должен забрать у Чувырлина сумку с тротилом…