Время тянулось ужасно медленно, Фазан умирал. Взводный, лейтенант Кисель, сказал, будто их уже отправляют в командировку, можно готовиться к поездке, но потом что-то не состыковалось, наверное, мало было осужденных для «столыпина», а возить полупустой вагон туда-сюда для государства накладно. Надо подождать. Московские и иные суды работали во всю мощь, как конвейер, поставляли в тюрьмы и зоны, к уже имеющемуся миллиону двумстам тысячам российских зэков, новых, еще тепленьких, только что с судебной сковородки, со скамьи подсудимых. И все же апрель для взвода лейтенанта Киселя выдался каким-то неудачным – не было пока что ни одной командировки. Конечно, его солдаты зря хлеб не ели, работы хватало и в Москве: они доставляли подследственных в прокуратуру, в суды, на следственные эксперименты, в СИЗО… Круговерть еще та. Но основная их работа была все же сопровождение зэков на зону в «столыпиных», в этих бронированных тюрьмах на колесах, где в клетках, как опасное зверье, сидели уже осужденные за всякие грязные дела, и смотреть за ними нужно было во все глаза. Фазан возил и убийц, и грабителей, и насильников… близко видел их бледные злые рожи, обритые наголо черепа, слышал гнусные, вкрадчивые голоса: «Слышь, земеля, передай на волю малявку, а? Очень нужно!» И совали через решетку смятые купюры, заискивающе заглядывали в глаза.

Фазан хорошо знал инструкции, подписывал в свое время служебную бумагу, в которой черным по белому было написано: «В случае нарушения мной присяги и должностных инструкций…» А дальше все было ясно: он, Фазан, да и любой солдат-«вэвэшник» либо офицер, из корыстных или каких иных побуждений вступивший в сговор с осужденными, оказавший помощь в достижении ими преступных целей, автоматически оказывался по ту сторону решетки, в такой же тесной и вонючей клетке «столыпина».

В клетку эту, разумеется, Фазан не стремился. Во всяком случае, сейчас, до побега, до казни Римульки. Он должен исполнить все, что задумал, а что будет потом… один Бог знает.

Впрочем, представить это было нетрудно.

Сначала, конечно, и родственники, и все жители их Каменска, знавшие их с Римулькой, проклянут его, Фазана. Бандит, убийца и все такое прочее. Но когда разберутся, что к чему, когда поймут, почему он, Фазан, это сделал, убил Римульку и убил себя, все поймут: это любовь. Он ведь не собирался трусливо убегать с места казни, он тут же, у ног поверженной Римульки, прострелит себе сердце и упадет рядом. И будут они лежать вместе – такие молодые, красивые, совсем как гордая цыганка Рада и не менее гордый цыган Лойко Зобар из кинофильма про табор, который уходит куда-то на небо. Фазан смотрел этот фильм раза четыре, он ему очень нравится. Как там, в кино, все красиво! Лойко Зобар зарезал Раду (она хотела, чтобы он принародно стал перед нею на колени), а самого Лойко зарезал отец Рады.

А он, Фазан, все сделает сам. И единственно, чего ему хотелось бы, чтобы их потом положили в одну могилу, вместе. И чтобы Римулька успела сказать перед смертью: «Прости меня… Я не знала, что ты так сильно любил меня…»

Она должна лежать в гробу в фате и в белом подвенечном платье, а он, Фазан, – в черном костюме и в белоснежной рубашке с красной бабочкой на шее. Именно с красной – цвета крови. А ее хахаля, виновника несчастья, конечно же, не должно быть и близко, пусть его люди осудят, поймут, что если бы он не влез в их почти уже сформировавшуюся семью, если бы не перешел дорогу законному жениху, Фазану, защитнику Родины, честно исполнявшему в этот момент жизни свой солдатский долг, если бы он не запудрил мозги этой дуре, булке безмозглой, гадине, то есть змее, которая готова обвиваться вокруг любого, не соблазнил бы неизвестно чем, – не было бы кровопролития. Он, Фазан, отслужил бы свое, отвозил бы этих опасных бандитов в «столыпине» в места не так уже и отдаленные от Москвы, и вернулся бы к своей Римульке, потешил бы ее всласть, заставил бы ее постонать и поизвиваться на постели, как в ту первую их ночь, и пошли бы у них детишки, такие же румяные и справные, как сама Римулька, булочка сладкая…

А теперь что?

Какой у него, Фазана, выход, кроме казни их обоих?

Никакого.

Фазан стал потихоньку покуривать анашу. Во взводе был парень с юга России, из Армавира. И имя у него русское – Александр, и по метрикам он тоже русский, а на самом деле… Видно было отчетливо: кто только не проскакал по генным поколениям. Повернуть этого Александра в профиль – грузин; в анфас – смуглый монгол; по ухваткам и темпераменту – чеченец…

Ну да бог с ним, сейчас национальность стремятся почему-то стыдливо умалчивать – россиянин, и все тут.

Алик Армавирский – так Александр велел называть себя – заприметил хандру Фазана. Спали они с ним в казарме один над другим, на двухъярусной койке, общались постоянно, целый день на глазах один у другого, трудно в такой обстановке не заметить настроение товарища.

Как-то после ужина Алик позвал Фазана с собой в сушилку. Там у дедов что-то вроде штаб-квартиры: летучие совещания, тихий, под замочек, «бутылбол», проникновенные, задушевные беседы с салагами, которые трудно поддаются воспитательной работе.

Ключи от сушилки – всегда у Алика Армавирского, он как бы заведующий ротным клубом, доверие к нему со стороны дедов стопроцентное. Алик был в курсе всего, что происходило в роте. И вес он имел немаленький, перед ним даже лейтенант Кисель пасовал.

Теперь Алик хотел знать, что происходит с Фазаном. Из салаг он уже давно выбился, с дедами жил хорошо, не залупался, но и особого рвения к дружбе с ними не проявлял. Что-то его мучило, точило изнутри, и Алик решил узнать – что именно. Фазану он симпатизировал, знал, что это надежный, твердый парень, никогда офицерам на солдат не стучал и не собирался. Был занят самим собой.

Закурили. Фазан угощение воспринял спокойно, но после двух-трех затяжек насторожился, посмотрел на сигарету, повертел ее в пальцах так и эдак. Сказал:

– Какой-то вкус у нее странный…

– Какой? – слегка напрягся Алик.

– С травкой, что ли?

– Ну, есть немного. Да ты тяни, тяни. Мозги лучше прочищает. И кайф небольшой.

Ощущения были необычными – приятными, новыми. И немного кружилась голова. Но ничего страшного Фазан не испытал и быстро успокоился. Кайф был легкий, приятный.

– Ты чего такой квелый последнее время? – поинтересовался Алик. – Ходишь как в воду опущенный.

– Да так…

– Письмо из дома получил, я видел.

– Получил.

– Рога твоя любовь наставила?

– С чего ты взял?

– Думаю так. Не ты первый, не ты последний.

Фазан помолчал. Откровенничать ему не хотелось. Что это изменит? Ну, расскажет он Алику, тот посочувствует, назовет Римульку шлюхой или еще как, скажет: забудь ты эту…

– Дай еще сигарету! – потребовал он у Алика. – Есть покрепче?

Алик кивнул, пошарил у себя в пачке, подал сигарету гораздо толще обычных. Посоветовал:

– Брось ты убиваться, Фазан. Другую найдешь. Девок больше по статистике, понял? Они за нами гоняются, а не наоборот. И потом: раз к другому ушла – значит, не любила.

– Ласковая она, – не слушал Алика Фазан, оправдывая свою Римульку. – Жалко ей всех. Никому, видно, отказать не может. А меня она любит, я знаю! Она же сама говорила, я ее и не спрашивал.

– Ну, когда трахаются, все про любовь говорят. Положено так. Бабы любят, чтобы им в этот момент лапшу на уши вешали. Ты хорошая, да ты пригожая… в таком духе, понял? Глаза, мол, у тебя большущие, груди красивые, а ноги… м-м-м… У них от таких слов крыша едет и будто крылья вырастают. Вставляй перо – полетит. Вот те крест!

Фазан кисло улыбнулся.

– Ну… полетит, скажешь тоже. Она тяжелая. Да и с одним пером…

Алик засмеялся.

– Это я образно, чтобы ты понял. Душа у нее полетит, а не тело. Тело ты держи. А душой пускай летает, это даже хорошо, на теле хорошо сказывается. А насчет того, что ей других жалко… Она что: на передок слабая?

У Фазана сами собой выступили слезы на глазах. И себя ему стало жалко, и Римульку. Был бы он дома, рядом с ней…

– Выпить хочешь? – предложил Алик, видя, что Фазан совсем уже раскис.

Тот кивнул. Анаша уже действовала. Мозги и воля малость размякли, рассупонились, дисциплинарные и иные уставы со своими статьями-требованиями отодвинулись куда-то, отошли на задний план, «свято место» тут же стало заполняться иным, инородным солдатскому слову – служить Родине верно и истово. Парень под два метра, второй год служит, а вот поди ж ты, сопли распустил. И всё они, в юбках! Сколько уже в России трагедий из-за них, длинноволосых. Да с грудями. Взяла бы Госдума да и приняла закон: всем невестам (не говоря уже про жен) служить вместе с женихами! Сколько бы сразу проблем решилось! Солдат пошел бы спокойный, уравновешенный и в сексуальном отношении сытый. У него и дурных бы мыслей не было, откуда им взяться?! Римулька была бы под боком, других солдат жалеть он, Фазан, ей бы тут не позволил, тем более выходить за кого-то иного замуж! Он бы ей ребеночка сделал, у нее бы в голове другие планы были…

Глупые эти мысли Фазан Алику Армавирскому говорить не стал, тот посмеется, да и все. Да еще расскажет кому-нибудь. Тому же взводному, лейтенанту Киселю, или другим солдатам. Те Фазана на смех поднимут: может, скажут, и мамку сюда привезти?

Нет, хорошо, что он не сказал Алику, правильно. А хотелось отчего-то, «косячок», что ли, так действует, язык развязывает. Говорить хочется, поплакаться…

Полегоньку, за разговорами, они усидели бутылку «Столичной». Алик рисковал, конечно, но рисковал с умом: во-первых, закрыл дверь сушилки на замок; во-вторых, не позволял Фазану говорить громко; в-третьих, знал, что сейчас, после ужина, офицеров в казарме нет. Очень хотелось Алику помочь Фазану, успокоить его, облегчить страдания. А чем стакан водки не утешение?

Хорошо они в тот вечер поговорили, по душам, с объятиями. У Фазана язык все же развязался, как петли на плохо связанном свитере, – так и пополз сверху донизу, так и поплыл в соплях. Все он Алику Армавирскому рассказал – и про первую их с Римулькой ночь, и про свое желание жениться на ней, и про ее обещание ждать его со службы, и про его мечты о детишках, похожих на Римульку – были бы такие маленькие, румяные булочки. Только про то, что решил он Римульку казнить, ничего Алику не сказал. Даже не намекнул, не потерял еще головы. Тайна. И жить она будет, пока он держит ее при себе. Раскрыл рот, сказал кому-нибудь, доверился – все, улетела птичка, не поймаешь. Алик тоже мог кому-нибудь «довериться», тот – другому, дойдет до Киселя, до ротного… Все сорвется, за ним, Фазаном, станут следить, могут и оружие больше не доверить. А ему нужен автомат. Казнить Римульку и ее жениха он решил именно с помощью автомата Калашникова…

– Я до армии на железной дороге работал, – рассказывал Алик. – В локомотивном депо слесарил. Грязь, холод зимой… Не-е, после службы чего-нибудь поприличнее найду, торговлей займусь.

– А я тоже хотел на железку! – обрадовался Фазан. – На помощника машиниста собирался учиться. А чё – мне нравится: ездить, поезда таскать. Но пассажирские. У меня свояк машинист, на скорых гоняет. Там у нас, на Урале. От Прикамска до Малахита, это плечо называется. Потом назад. Переспит там, в оборотном депо, садится на другой электровоз – и назад погнал. Сколько раз меня с собой в кабину брал.

– А разрешают?

– Нет, конечно: посторонний. Надо официальное разрешение у начальства брать, чтобы в школе машинистов учился, на помощника, а в кабине, значит, на практике. Но Василий меня в ночные рейсы брал, ночью начальство спит.

– А за рулем… или как он у машинистов называется, сидел?

– Контроллер это. Колесо такое, поменьше, чем баранка у «Жигулей». Управляет тяговыми двигателями. Повернул на одно деление – одна скорость, потом вторая и так далее. Как в трамвае, видел? Ну вот. Но трамвай что – он двести человек везет. А поезд – восемьсот, а то и больше. У электровоза силищи… у-у… Я рядом с Васей стоял, и он мне давал контроллер поворачивать. На перегоне уже, когда со станции ушли. «Чеэска»[4], Алик, это, я тебе скажу, вещь! Восемнадцать – двадцать вагонов в поезде, а электровоз их вроде как и не чувствует, понял? Прет, хоть бы что. Он сто сорок, сто шестьдесят километров в час может давать. Только где там, на нашем участке, разгонишься? Да и не разрешают. Максимум сто двадцать на одном перегоне мы дали… Налей еще, чего жмешься?.. Давай тяпнем да спать.

– Проверка еще будет.

– А-а… Ладно, перекантуемся, во вторую шеренгу стану, чтобы дежурный по роте не заметил…

…Через неделю-другую Алик осторожно предложил Фазану:

– Фазанчик, покайфовать по-настоящему хочешь?

– ???

– Ну это… ширнуться? Не пробовал?

– Нет.

– Ну-у… Кайф совсем другой! С косячком никакого сравнения.

– Я слышал, на иглу сядешь, потом не слезешь.

– Ерунда! Один раз можно попробовать. Никто никого не неволит. Не понравится – не будешь колоться, да и все. А попробовать стоит, Фазанчик!

– Ты сам пробовал?

– А как же! – Алик развел руками: ну что, дескать, за вопрос? – Стал бы я предлагать. Сам попробовал и тебе советую. После укола – легкость во всем теле, на душе весело, хорошо. Про все забываешь. Не бойся, с одного раза ничего с тобой не случится.

– Можно попробовать… – неуверенно проговорил Фазан. Он был все же слабовольным человеком, не знал, как ему лучше поступить, пасовал перед напором Алика.

– После отбоя ширнемся, понял? – шептал тот на ухо. – Офицеры уйдут по домам, а мы с тобой – в сушилку. У меня там все уже готово.

– За деньги?

– Да какие деньги, Фазанчик! Ты попробуй. Я же сказал: не понравится – больше не делай. На фига колоться, если у тебя организм не примет? Лучше водяры…

Поздно вечером, после отбоя, когда солдатская казарма затихла в молодом праведном сне, Фазан поднялся с койки, пошел «в туалет». В сушилке его уже ждал Алик. Там, запершись, он мастерски, привычно, вколол Фазану большую дозу заранее заваренного на электроплитке мака, маковой соломки. Какие-то полтора грамма, а действовали эти граммы убойно!

Через минуты Фазан «полетел».

Да, это были ни с чем не сравнимые ощущения!

Легкость в теле.

Прекрасное настроение.

Полет фантазии.

Исполнение желаний.

Фазан сидел сейчас за контроллером электровоза, с правой стороны, на месте машиниста. Василий, свояк, сидел за левым креслом, возбужденно и весело кричал сквозь шум ветра, врывающийся в открытое окно:

– Ты когда успел выучиться-то, Фазан? Глянь, как хорошо едешь! Чисто!

– В армии, Вася! В армии! Мы же там зэков раз в месяц обязательно возили.

– Но ты же в вагоне ездил, не в кабине «чеэски».

– Так вагон наш обычно первым к электровозу цепляли, «столыпин» же, понял? Чуть что – машинист по рации сообщает диспетчеру: мол, сообщи там в милицию, зэки бунт подняли… Ну, что-нибудь в этом роде. У нас никаких бунтов не было. Я ночью, на станции, переберусь в кабину, говорю машинисту: дай проехать, а? Я с Василием, свояком, скорые водил – «Каму», «Малахит»… Они как раз по нашей дороге ходят.

– Ну? И что – давали?

– А я на тебя ссылался, Вась! Тебя знают. Потому и доверяли. А чего там сложного? Контроллер да тормоз. Рулить не надо, электровоз сам по рельсам катит, никуда не свернет. На «Жигулях» и то сложнее. Все с дороги тянет. Или на встречного…

Василий засмеялся, крутнул головой («А зачем это он под нулевку постригся? Или это не Василий, а Алик Армавирский? Ба-а, как они похожи! Раньше как-то и не замечал…»).

– Ну конечно, поезд с рельсов не соскочит, – говорил Василий голосом Алика. – Но все равно надо много знать, чтобы поезда водить, тем более скорые, пассажирские.

– А я все знаю, Вася, ты не беспокойся. Сигналы светофора те же, что и на автомобильных дорогах, – красный, желтый, зеленый…

– Да так-то оно так, но у нас на разных перегонах разные скоростные режимы.

– Разберемся, Вася, не первый день! – бодро и радостно отвечал Фазан, все прибавляя и прибавляя скорости «чеэске». А за электровозом, как послушная зеленая змея, извиваясь на пересечениях путей, громыхая на стрелках, катили два десятка вагонов, полных беззаботных пассажиров, и многие из них, как и сам машинист Василий, подхваливали того, кто вел сейчас поезд: во шпарит, а! Молоде-е-ец!

Какой русский не любит быстрой езды?!

Потом в кабине «чеэски» каким-то чудом оказалась Римулька – в фате и белом подвенечном платье. Она села на колени к Фазану, положила пухлые свои, пахнущие хлебом руки на колесо контроллера, сказала, смеясь: «Давай вместе рулить будем, Фазанчик, а? Я же не только булки умею печь…»

Они разогнали поезд до невероятной скорости, стрелка скоростемера ушла вправо до упора и остановилась – дальше цифр не было. Поезд уже не катил по рельсам, а летел над ними, будто стрела. У электровоза выросли вдруг могучие, как у президентского Ил-96, крылья, и он, увлекая за собой вагоны, взвился над железнодорожным полотном, словно китайский головастый змей с длинным зеленым хвостом, и мчался уже в поднебесье, среди мягких, сверкающих, до белизны отстиранных «Тайдом» облаков, к самому солнцу.

– Хорошо-о, Фазанчик, хорошо-о-о-о-о! – кричала Римулька. – Мы летим! Лети-и-и-и-и-им, понимаешь? Ты просто молодец!

Она стала неистово целовать его, мешала управлять поездом-змеем, и он досадливо спихнул ее с колен: ну что за булка безмозглая? Разве можно сейчас мешать машинисту?! Да и управлять летающим поездом было гораздо интереснее, чем обнимать сейчас Римульку. Она же, видно, только что соскочила с постели, где была с этим… кто предложил ей руку и сердце…

Римулька, обидевшись, словно бабочка-капустница, белая и легкая, попорхала-попорхала по кабине да и села на колени Василия, накрыв их своим воздушным подвенечным платьем, обвив его шею руками в длинных, до локтей, перчатках.

– Пожалей меня, Васенька! – стонала Римулька, не отрываясь от Василия. – Фазанчику некогда, видишь? Он же поезд ведет.

– А чё… я вообще-то не против… – Василий прятал красную плутовскую рожу в фате Римульки. – Он же, в самом деле, прогнал тебя…

Потом фата и белое платье вмиг исчезли, Римулька была уже совсем голая.

– Что же ты делаешь, шалава? – вне себя кричал Римульке Фазан. – Пользуешься, что у меня руки заняты, поезд бросить не могу, мы же упадем!

– Мне его жалко, Фазанчик! – кричала Римулька. – Да что ты переживаешь? Все будет хорошо. Как только опустимся на землю, я к тебе вернусь… у-у-сь… у-сь…

Голос Римульки все удалялся, затихал. И сама она наконец пропала, как будто ее и не было в кабине. И Вася куда-то делся… Фазан остался в кабине один…

Он помотал головой и открыл глаза.

Сушилка, освещенная тусклой лампочкой. Нанизанные на крюки солдатские сапоги. Склоненная над ним голова – Алик Армавирский.

– Полетал? – спросил он вполне удовлетворенно: доза была большая, теперь так просто Фазан от иглы не отделается.

– Угу, полетал. – Фазан, покачиваясь, поднялся с матраца, лежащего на голом полу сушилки. Его подташнивало, кружилась голова, глаза были изжелта-мутными. Ублюдок, а не человек.

Закурил предложенную Аликом сигарету. Покачался с пятки на носок, усмехнулся: надо же, как отчетливо он все видел и слышал в кабине электровоза, даже ощущал в руках, на кончиках пальцев, воздушную ткань Римулькиного платья.

Прилив внезапной злобы заполнил вдруг все его существо: Римулька такая и есть – шалава, уличная подстилка, проститутка – и он правильно решил убить ее.

Правильно!!!

– Ну, пошли спать, пошли. – Алик вел одуревшего Фазана между койками. – Отдохни, выспись… Потом, через недельку-другую, если захочешь, еще полетаешь. Сечешь, о чем говорю?

– М-м-ы… – мычал Фазан, мотая головой. И было сейчас не понять: воспринимал ли он слова Алика Армавирского или не воспринимал. Но в данный момент это для сбытчика наркотика не имело особого значения: игла вошла в вену этого придурка, кровь его отведала отравы и очень скоро потребует яда снова. Начать колоться очень просто…