Археология часто не может оказать помощи, когда речь заходит о социальных отношениях. Там, где наука располагает одними археологическими данными, она вынуждена довольствоваться лишь самыми общими соображениями об имущественной дифференциации, об общественном разделении труда. К счастью, для одного из племен Италии мы обладаем обширным материалом литературных источников, позволяющим нарисовать более или менее ясную и развернутую картину социального развития в эпоху формирования классового общества и государства. Этот материал содержит история Рима, которая, начиная с этой главы, будет в центре нашего внимания. Данные о родо-племенной организации других италийских племен будут использованы лишь для сравнения[221].

Из истории проблемы. Вопрос о древнейшей общественной структуре Рима имеет свою историю и является предметом специального исследования[222]. Мы остановимся лишь на основных вехах изучения общественной организации раннего Рима.

Долгое время в науке всецело господствовало представление, что в основе древних обществ находилась семья с неограниченной властью ее главы – отца. Эта патриархальная теория, впервые научно высказанная Платоном и Аристотелем, имела среди своих приверженцев такого выдающегося мыслителя, как Джанбатиста Вико[223]. Нибур противопоставил семье род, который был, по его мнению, одним из самых универсальных общественных институтов[224]. Широко используя метод аналогии, Нибур показывает, что родовая организация римлян сходна не только с родовым устройством Аттики, но и с общинной организацией Дитмаршена, где прошло детство историка.

Правильно указав на всеобщность родовой организации, Нибур противопоставил ее семье как искусственную организацию естественной. В этом серьезная ошибка Нибура. Признаками искусственности рода Нибур считал строго определенное, согласно сообщениям традиции, количество аттических и римских родов, соответствие количества родов числу сенаторов. Удивительно, что именно в этом вопросе критическое чутье отказало Нибуру, и он взял за основу численные данные, являющиеся наименее надежной частью римской традиции.

Несмотря на эту серьезную ошибку, установление Нибуром выдающегося значения рода позволило ему внести ясность в самый сложный вопрос римской истории – проблему происхождения патрициев и плебеев. Деление на роды было, по мнению Нибура, свойственно одним лишь патрициям, коренным жителям Рима. Члены родов имели свои собрания – курии, принимавшие законы и проводившие выборы. Таким образом, Нибур явился создателем теории особой патрицианской родовой общины, составляющей автономное целое.

Вне этой родовой организации находились плебеи. Появление плебеев Нибур связывает с экспансией римской общины. После завоевания Альбы-Лонги царем Анком Марцием в Рим была переселена первая большая группа латинян, составившая ядро плебеев. По мере дальнейших завоеваний число плебеев увеличивалось. Правовое положение переселенцев было тем, что впоследствии называлось civitas sine suffragio (община без права голоса), к тому же они не имели права вступать в брак с патрициями. Как предполагает Нибур, центром поселения новых жителей Рима был Авентин. Здесь плебеи жили своей особой общиной.

Политическую организацию плебсу дал, по мнению Нибура, царь Сервий Туллий, разделивший римский плебс на тридцать триб. Таким образом, со времени Сервия Туллия Рим представлял собой две самостоятельные общины – патрицианскую и плебейскую. Каждая из них имеет свое особое собрание, своих магистратов. Неоднократные сецессии плебеев – это не что иное, как разделение двух племен, объединенных искусственно. Нибур особенно подчеркивает, что клиенты были первоначально совершенно чужды плебейской общине и слились с нею впоследствии, когда разрушилась ранняя клиентела.

Царскую власть в раннем Риме Нибур рассматривает в сравнении с гомеровской царской властью и отрицает ее единодержавный характер. Царь был пожизненным магистратом. Он был предводителем войска, в связи с этим распоряжался военной добычей. Издание законов, заключение мира находились в руках граждан. Нибур высказывает предположение, хотя и отказывается от его обоснования, что цари были патронами плебейской общины. Плебеи, служившие в войске под предводительством царя, находили у него защиту от произвола патрициев.

Взгляды Нибура на примитивную общественную структуру Рима встретили одобрение и поддержку многих ученых. Среди них был и русский исследователь Д. Л. Крюков, выпустивший на немецком языке под псевдонимом Pellegrino работу «Мысли о первоначальном религиозном различии патрициев и плебеев»[225]. В пользу существования особых патрицианской и плебейской общин Крюков привел важные соображения об имевшихся религиозных различиях между патрициями и плебеями. Религия патрициев, по мнению Крюкова, была символической. Религия плебеев отличалась антропоморфизмом, развившимся под этрусским влиянием.

Наиболее решительно выступил против Нибура его соотечественник Инне[226]. Он указал, что Рим был первоначально городом, в котором преобладали аграрные интересы, а не торговые. В силу этого клиенты могли быть лишь закрепощенными земледельцами, а патриции – их господами. Плебеи, по мнению Инне, – это те же клиенты. С уничтожением клиентелы произошло освобождение плебса.

К теории Инне в известной мере примкнул Моммзен. Согласно Моммзену, первоначальное римское гражданство состояло из трех триб: Рамнов, Титиев и Луцеров, включавших только патрициев.

В подчинении у патрициев находились клиенты, юридическое положение которых напоминало положение позднейших вольноотпущенников. По мере борьбы с патрициями за уравнение в политических правах клиенты превратились в плебеев[227].

Многие исследователи прошлого века выступили против тезиса Нибура об искусственности родовой организации, но они исходили в объяснении древнейшей общественной структуры Рима из патриархальной теории, видели в роде естественно выросшее соединение нескольких семей. Таковы взгляды французского ученого Фюстеля де Куланжа[228]. Подобно Нибуру, Фюстель де Куланж исходит из существования особой патрицианской общины, отделенной от плебеев пропастью. Эту пропасть образует религия, которую имели патриции и которой не было у плебеев. Отсутствие у плебеев религии господствующей патрицианской общины обусловило их политическое бесправие и экономическую зависимость.

Успешному исследованию римской родовой общины способствовало накопление этнографического материала. Расширился круг сходных явлений, с помощью которых уже Нибур объяснял древнейшую общественную организацию Рима.

Проблемы истории римской первобытной общины были по-новому подняты и освещены в труде замечательного американского ученого Л. Моргана «Древнее общество»[229]. Морган реабилитировал метод аналогии, применявшийся Нибуром для объяснения политической и общественной организации раннего Рима. Тщательно изучив общественную и политическую организацию коренного населения американского континента, Морган использовал этнографические данные для изучения рода у греков, римлян, германцев. «Греческий и римский род, бывший до того загадкой для всех историков, был объяснен из индейского рода, и тем самым была найдена новая основа для всей первобытной истории», – указывал Фридрих Энгельс[230].

Сравнительно-исторический метод Моргана во многом отличен от метода аналогии Нибура. Научной основой метода Моргана было сравнение обществ, находящихся на одной стадии общественного развития, в то время как Нибур нередко сравнивал совершенно различные общественные организмы. Морган высоко оценивал Нибура, который был его предшественником в установлении общинного характера древнейших римских учреждений. «Нибур, – указывает американский историк, – первым высказал правильный взгляд на учреждения римлян той эпохи и признал тот факт, что народ обладал верховной властью, что так называемые цари пользовались властью, переданной им народом, и что сенат был основан на принципе представительства»[231]. Правильное использование сравнительно-исторического метода позволило Моргану избежать ошибок, допущенных Нибуром при характеристике общинной организации патрициев. Главная ошибка Нибура заключалась в том, что он приписывал римским родам и куриям искусственное происхождение, считал их результатом деятельности законодателей. «Законодатель не мог создать род, – отмечает Морган, – равным образом не мог он образовать курию, иначе как путем соединения существующих уже родов вокруг ядра родственных родов»[232]. Морган убедительно показывает, что положение Нибура об искусственном происхождении рода противоречит другому нибуровскому тезису о древности и универсальности родовой организации.

Наши представления о разработке проблемы римского рода были бы неполными и неверными, если бы мы не остановились на том выдающемся вкладе, который внесли в изучение этого вопроса Маркс и Энгельс. Уже в «Немецкой идеологии» мы находим стройную и глубокую концепцию развития форм собственности. Как в Риме, так и у германцев, кельтских и славянских народов развитие собственности имело исходным пунктом общинную или родовую собственность. «Вторая форма собственности, это античная общинная и государственная собственность, которая возникает благодаря объединению – путем договора или завоевания – нескольких родов в один город и при которой сохраняется рабство… Разделение труда имеет уже более развитый характер. Мы встречаем уже противоположность между городом и деревней, впоследствии – противоположность между государствами, из которых одни представляют городские, а другие – сельские интересы; внутри же городов имеет место противоположность между промышленностью и морской торговлей. Классовые отношения между гражданами и рабами уже достигли своего полного развития»[233].

Эта глубокая теоретическая разработка смены форм собственности основывалась на большом историческом материале, который был доступен Марксу и Энгельсу в виде первоисточников. Среди историков Нового времени, кроме Л. Моргана, Марксу и Энгельсу были ближе всего Нибур и его последователи, исследовавшие вопрос о древнейшей родовой организации. Энгельс принимает гипотезу Нибура о происхождении плебеев, его тезис о смене родовых начал территориальными.

В конце XIX – начале XX в. в буржуазной науке многие ученые стали придавать большое значение экономическим факторам. Однако признание выдающейся роли экономических явлений и процессов сочеталось с отрицанием теории общественных формаций, созданной основоположниками марксизма. О том, к чему приводило это отрицание, можно судить по взглядам Эдуарда Мейера.

По Мейеру, основу примитивной социальной организации составляли не семья и не род, а орда, племя; род – более поздний общественный институт. Идея рода «возникла тогда, когда появилась и приобрела ведущее положение в государстве крупная земельная собственность, так как только она образует основу для создания родов»[234]. Имущественное неравенство, в силу различных причин образующееся во всяком обществе, приводит к политическому неравенству. Крупные землевладельцы берут на себя сопряженную с издержками службу в армии и вместе с тем, обладая значительным влиянием и досугом, обеспечивают за собой преимущественное участие в общественной жизни. Из них со временем образуется замкнутая аристократия, живущая в городе. Мелкие землевладельцы и те из крупных, которые почему-либо не попали в эту привилегированную прослойку, образовали сословие плебеев, людей, лично свободных, но лишенных главных политических прав. Некоторые из плебеев, чтобы обеспечить личную безопасность, добровольно входят в зависимость к отдельным аристократам. Из них формируются клиенты.

Сходных взглядов придерживался Де Санктис, считавший, что не родовая организация предшествовала государству, а государство создало условия, необходимые для возникновения родов[235].

Аранджо-Рюиц считал род искусственным образованием, более поздним, чем община[236]. Родовая организация, по его мнению, свойственна группе завоевателей (предположительно этрусков), занимавшихся скотоводством и экстенсивным земледелием. Покоренное этрусками население жило в условиях интенсивного земледелия, и у него господствовала familia. При этом остается необъясненным, почему в Риме были так сильны пережитки родовых отношений. Будь они навязаны завоевателями, они бы исчезли вместе с ними.

В современной зарубежной историографии ряд исследователей выступают против существования в Риме особой патрицианской общины, что фактически означает отрицание родовых начал римской общественной организации. Английский историк Ласт считает, что в царский период патриции и плебеи составляли единый политический организм, что куриатные комиции всегда были доступны плебеям и что запрещение брака между сословиями, всегда рассматривавшееся как свидетельство разделявшей их пропасти, – явление позднее, результат законодательства децемвиров[237]. Итальянский исследователь Р. Парибени также отрицает первоначальное различие между патрициями и плебеями, отмечая, что куриатные комиции всегда были доступны плебеям[238]. Альтгейм и Эрнст Мейер противопоставляют родам курии и трибы, которые считают элементами примитивного Этрусского государства, возникшего на основе родовой организации[239].

В последнее время Альфельди выдвинул «новую» теорию возникновения патрициата, игнорирующую примитивные общественные отношения раннего Рима[240]. Патрициат, согласно Альфельди, произошел из конницы царей. К этому выводу автор пришел в результате исследования знаков отличия римских патрицианских магистратов. В некоторых из них (например, calceus patricius, trabea, phalerae) он признает часть экипировки кавалеристов, в других (anulus aureus, clavus) – знаки почета римской конницы.

В то же самое время за рубежом выходят серьезные исследования, посвященные древнейшей общественно-политической структуре Рима. В первую очередь должен быть назван капитальный труд Франчиши «Primordia civitatis». Любопытна эволюция взглядов Франчиши. Если в своей «Истории римского права», опубликованной в 1926 г., он отрицал первичность родового строя, то в своей последней работе он рассматривает род как эмбриональную политическую организацию догосударственного периода Рима[241]. Франчиши отклоняет взгляд Мейера, Коли и др. ученых, считавших, что римская община образовалась из распада какого-то большого целого. Он полагает, что в течение долгого времени население Италии находилось в «текучем состоянии», что препятствовало образованию большого политического союза[242]. Население жило родами, имевшими полную автономию. Поселение рода составляло сельскую общину, в которой Франчиши видит первоначальную политическую форму. Факт существования самостоятельных сельских поселений он выводит из поселений с особыми погребениями и остатками хижин на Палатине, Эсквилине, Квиринале. Рим возник как объединение этих поселений.

В противовес Альтгейму и Эрнсту Мейеру Франчиши не склонен к преувеличению роли этрусков в формировании древнейшей политической организации Рима. Само преобладание этрусков, согласно Франчиши, было не результатом насильственного завоевания, а следствием постепенного проникновения в римскую общину этрусских родов.

Уделяя большое внимание родовым началам, Франчиши в то же самое время допускает свойственное буржуазной мысли смешение рода и семьи. Он определяет род как агрегат фамилий с общим именем, общим культом и общими обычаями, занимающий определенную территорию в каком-нибудь паге. Взгляд Франчиши на плебеев как на пришлых ремесленников, купцов, изгнанников, клиентов вымерших или распавшихся родов не согласуется с утверждением автора, что противоречия между патрициями и плебеями возникли лишь в начале республики.

Вопросы истории римской родо-племенной общины, ее трансформация в ходе образования классового общества и государства освещены в работе Де Мартино «История римской конституции»[243]. Эта работа написана с марксистских позиций и содержит глубоко аргументированную критику взглядов буржуазных историков и юристов. Де Мартино считает род замкнутым общественным институтом, обладающим своей территорией. В этой связи итальянский ученый отрицает экзогамность римского рода[244].

Де Мартино исходит из существования особых патрицианской и плебейской общин со своими вождями и политическими требованиями. Раздельное существование этих общин он подтверждает наличием патрицианских и плебейских божеств с особыми местами почитания – храмами, с архивами и их хранителями (у плебеев – эдилами). Борьбу патрициев и плебеев Де Мартино трактует как классовую борьбу в формирующемся рабовладельческом обществе.

Советская историческая наука твердо стоит на позициях «родовой» теории, по которой род предшествовал семье. Специально занимался проблемами римской родо-племенной организации Е. Г. Кагаров. Еще в 1910 г. он издал работу «О царской власти в Древнем Риме»[245]. Кагаров в выяснении характера царской власти придавал большое значение этнографическим параллелям. В работе «Энгельс и проблема римского рода» Кагаров заново рассмотрел весь материал источников о римском роде, показав, что основные положения работы Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» подтверждены новым материалом и сохранили свое значение.

Другие советские историки, авторы общих и специальных работ, также принимают род за основную ячейку примитивного римского общества[246]. Однако по ряду вопросов в советской науке нет единой точки зрения. Много споров вызывает вопрос о происхождении плебеев. С. И. Ковалев выдвинул комплексную теорию происхождения плебеев, объединяющую три группы теорий (согласно классификации автора)[247]. Древнейшую римскую общину составляли две этнических группы: латины и сабины. Латины были коренным населением, имевшим родовую организацию, сабины – пришельцами, стоявшими вне родов и поэтому лишенными гражданских прав. В этой характеристике римской общины С. И. Ковалев опирается на теорию Нибура и теорию этнической двойственности. Во второй стадии своего развития римская община состояла из богатой верхушки, в которую превратились ассимилировавшиеся латины и сабины, а также из народных низов, главным образом переселенцев из Этрурии. В характеристике второй стадии С. И. Ковалев солидаризируется с Эд. Мейером и другими приверженцами теории экономического происхождения плебеев.

Комплексная теория, на наш взгляд, носит искусственный характер. С. И. Ковалев неправомерно поставил на равное положение принятое в нашей науке и подтвержденное источниками мнение Нибура о плебеях как о пришлом населении, не входящем в родовую общину римлян, и точку зрения ряда современных зарубежных историков, отрицающих существование родового строя. Как нам представляется, теория Нибура о происхождении плебеев, принятая Энгельсом, лучше всего объясняет весь круг социальных явлений раннеримской истории и не нуждается ни в пересмотре, ни в дополнениях. Из этой теории мы будем в дальнейшем исходить при характеристике сословной борьбы и возникновения патрицианско-плебейского государства.

Реконструкция ранних поселений на римских холмах. Музей римской цивилизации. Рим

Род. По определению римского юриста Сцеволы, сохраненному Цицероном, в род входили лица, обладающие общим именем, происходящие от свободных родителей и не имеющие никого из своих предков рабами, не лишенные гражданских прав (Cic., Top. VI, 29).

Это определение, данное в тот период, когда родовой строй являлся уже пройденным этапом общественного развития, само по себе не выражает момента общности происхождения, не говорит о кровном родстве членов рода. Оно также не включает таких важных моментов, как наличие у членов рода общего культа и совместного землепользования. Основываясь на этом определении и на некоторых других высказываниях поздних античных авторов, не понимавших сущности родового строя, некоторые историки прошлого века, уделявшие большое внимание роду, видели в нем искусственную организацию, возникшую при основании Римского государства из соединения отдельных семейств.

О факте общего происхождения членов рода свидетельствует родовое имя, произведенное от имени прародителя с помощью суффикса – ius. Многих исследователей смущало то, что прародитель, имя которого носили члены рода, – лицо легендарное. Вследствие этого и сам род считался искусственной организацией.

Маркс показал, что родословная рода уходит в глубокую древность и что члены рода вели свое происхождение от мифических лиц, потому что не могли обосновать своего родства. Так возникают мифические прародители Юл, Кальпурн, Клел, в образах которых находило отражение кровное родство.

После выхода капитального исследования Аттилия де Марки, посвященного частному культу и специально родовой религии, вряд ли имеется необходимость в детальном изучении sacra gentilicia[248]. Мы будем касаться родовой религии только в общих чертах.

Древность родовой организации в Риме подтверждается связанными с родами пережитками тотемизма. Членам рода Квинциев было запрещено ношение золотых украшений (Plin., XXXIII, 1, 6). Женщинам из рода Атилиев запрещалось носить льняные одежды (Plin. N.Н. XIX, 12). Торкваты из рода Манлиев носили особое ожерелье, Цинцинаты из рода Квинциев – отличительную прическу (Suet. Cal. 35). Корнелии Цетеги не носили туники (Lucan. Phars., 543).

В тот период, когда род уже являлся пережитком исчезнувших отношений, римские авторы квалифицировали sacra родов как частную религию, противопоставляя их государственной религии (sacra publica). Упоминаются sacra многих родов. Род сабинского происхождения Аврелиев или Ауселиев (Auselii) имел празднества и обряды, связанные с культом солнца (Fest. s. v. Aureliam familiam, Varro, De 1. L., V, 56). Два других патрицианских рода – Потиции и Пинарии – отправляли культ Геркулеса (Liv. I, 7, 14). Род Навциев – культ Минервы (Varro in Serv. Aen. II, 166; Fest, s. v. Nautiorum). Род Горациев приносил искупительную жертву богу Янусу. Эта жертва послужила основой для возникновения легенд о поединке Горациев и Куриациев (Liv., I, 26, 12; Dion., III, 22, 7; Cic., Mil. 3, 7). Навции приносили жертву Минерве (Serv., II, 166). Род Юлиев почитал Аполлона и Венеру. Многие роды получили свои имена от культа того или иного божества. Дали имена родам такие божества, как Ancharia (из Тускула), Numeria, Hostia, Domitius, Sentia, Caeculus.

Очевидно, такие имена, как Канинии, Порции, Вителлии, берут начало в религиозном культе священного в каждом роду животного – собаки, свиньи, быка.

Религиозные обряды совершались в особых часовнях – sacellum gentilicium. Для совершения торжественного богослужения происходили ежегодные собрания всех членов рода (Macr. Sat., I, 16, 7).

Отправление родового культа разрешалось лишь членам данного рода. Допущение посторонних лиц к родовым святыням считалось кощунством. Об этом свидетельствует легенда, что род Потициев вымер, когда в его таинства были посвящены государственные рабы. После этого отправляемый родом культ Геркулеса потерял свой родовой характер и был воспринят государством (Liv., VI, 20, 14).

Род являлся хранителем культа предков, как это хорошо видно по погребальным обычаям. В случае смерти члена рода весь род облекался в траур. Каждый род имел свое кладбище, где могли быть погребены лишь родичи (Liv., V, 46, 2; Suet., Tib. I). Наличие отдельного кладбища было связано с отправлением родового культа предков.

Все эти факты бесспорно свидетельствуют, что в области религиозного культа римский род был первоначально автономным целым. С образованием государства и потерей родом самостоятельности в военной и политической области род сохранял долгое время значение сообщества, имеющего свои религиозные святыни. Часть из этих святынь стала объектом почитания всей общины, другую часть святынь роды почитали от имени общины. О трансформации родовых культов в государственную религию интересные сведения может дать изучение жреческих коллегий салиев, Арвальских братьев и др.

Структура этих коллегий несомненно отражает родовой этап истории римской религии. Коллегия состоит из братьев или сестер, добровольно подчиненных общему распорядку жизни. Названия fratres Arvales или Pater patratus (у фециалов) указывают на первоначальное кровное родство членов коллегии.

Роду принадлежало исключительное право решать вопросы, касающиеся его членов, если, конечно, это решение не наносило ущерба общине. Известно, например, постановление о запрещении членам рода носить имя, запятнанное позором. Род Манлиев наложил запрет на имя Марк. Род Клавдиев исключил с общего согласия для своих потомков имя Луций, так как два члена рода, носившие это имя, покрыли себя позором (Suet., Tib. I).

Римлянин с портретами предков (т.н. «Тогатус Барберини»). I в. до н.э. Капитолийские музеи. Рим

Разрешение рода требовалось также при усыновлении. Усыновленный принимал родовое имя и прозвище своего приемного отца. Всякий, кто переходил в семью или род, прежде отрекался от того рода и семьи, в которой находился ранее (Serv. Verg. Aen., 156). Усыновление сопровождалось рядом ритуальных церемоний, знаменующих приобщение к новой культовой общине. Полагают, что у римлян, как и у других народов, усыновление сопровождалось символическим воспроизведением родов[249].

Все члены рода были обязаны принимать участие в военных действиях под командованием родового вождя – princeps gentis[250].

Традиция сохранила рассказ о походе 306 Фабиев против Вей. Попав в засаду под Кремерой, все Фабии погибли, за исключением одного мальчика, который и продолжил род (Liv. II, 48–50; Dion. XVIII, 15; Diod. XI, 53)[251].

Более всего вызывала сомнение численность рода – 306 (Liv., II, 50). Если признать, что один род насчитывал несколько сотен человек, то получится совершенно баснословная цифра римской общины, имевшей, по преданию, триста родов. Объяснение числа 306 и вообще характера римского рода в период военной демократии мы получаем из сохранившегося в традиции рассказа о переселении рода Клавдиев[252]. Согласно этому рассказу, Атта Клаузус со всем родом, включая клиентов, общим числом в пять тысяч человек (число это, несомненно, преувеличено), переселился в Рим, ему и его клиентам римская община выделила землю. Клавдий получил 25 югеров земли, клиенты – по два югера. Таким образом, в число 306 входили и клиенты. Число же клиентов в каждом роду было неодинаковым. Могли быть роды, где вовсе не имелось клиентов.

Гибель всего рода в одном сражении свидетельствует, что он представлял сплоченный коллектив, имевший общие интересы и защищавший их с оружием в руках.

Взаимопомощь членов рода могла проявляться не только в форме совместного выступления в поход. Взаимные обязанности членов рода охватывали все стороны жизни. Известны примеры облачения всех родичей Аппия Клавдия в траур после его ареста (Liv., VI, 20) и объединение членов рода для выкупа взятых в плен сородичей (Liv., V, 32). В конце XIX в. науке удалось разгадать смысл темного слова parricidium, означающего не отцеубийство, как полагали раньше, а убийство родича[253]. Это позволяет утверждать, что и римлянам в древности была известна кровная месть. Глухое известие о кровной мести содержит рассказ о смерти Тита Тация. Родичами Тита Тация были умерщвлены лаурентские послы. Через некоторое время родичами погибших был убит Таций (Plut., Rom. XXII).

Наиболее существенным признаком римского рода как ячейки первобытного общества является коллективная собственность на землю. «Как в Риме, так и у германских, кельтских и славянских народов развитие собственности имело исходным пунктом общинную или родовую собственность»[254].

Римская традиция сохранила воспоминание о далеком веке Сатурна, когда не были установлены границы пашен, и земля принадлежала всем (Verg. Georg. I, 126; Ovid., Metam. I, 135). Легенда о Сатурне отражает господствовавшие в древнейшую эпоху римской истории первобытнообщинные отношения и коллективное землепользование. Передел земель между гражданами римская традиция приписывает Ромулу. Согласно Дионисию, Ромул разделил все население на три трибы и тридцать курий по десять декурий в каждой. Он также разделил землю на тридцать равных частей для каждой курии, оставив, однако, часть земли для храмов и для общественного пользования (Dion., 11,7). Закрепление надела за каждым римским гражданином Цицерон, Дионисий и Плутарх приписывают Нуме (Dion., II, 62; Cic., De re publ., II, 14; Plut., Numa, 16).

Во всех этих рассказах о переделах земель не упомянут род, что характеризует низкий уровень представлений поздних римских писателей о прошлом своего народа.

Косвенное подтверждение существования в Риме родовой собственности дают законы XII таблиц. Там, где законы охраняют свободу распоряжения покойного своим имуществом, они говорят только о фамилии, но там, где нет heredes sui или agnatus proximus, имущество входит в собственность членов рода – gentiles, первоначальных собственников всего родового имущества (Si agnatus nec escit, gentiles familiam habento. XII Tab, V, 5).

Сведения о поселении отдельных родов подтверждают намеки законов XII таблиц на первоначальное господство коллективной родовой собственности. Атта Клаузус со всем родом, включая клиентов, переселился из сабинского г. Регилл в Рим, и римская община дала всему роду за р. Аниеном землю. Эта земля была разделена между членами рода и клиентами. Характерно, что первые сельские трибы, являющиеся территориальными образованиями, заменившими трибы с общей коллективной родовой собственностью на землю, носили собственные имена римских родов: Эмилия, Клавдия, Корнелия, Фабия, Папирия, Ромилия и т. д.

Курия. Наряду с родом как основной ячейкой раннего римского общества существовала курия. Древние авторы связывали происхождение слова curia с curare (Varro, De 1. L, V, 155). Эту этимологию принимает ряд историков Нового времени[255]. Сопоставление термина curia с вольскским covehriu и родственными институтами у греков – φρατια – позволило некоторым исследователям принять другую, на наш взгляд, наиболее приемлемую этимологию – coviria, союз мужей[256]. Наконец, некоторые ставят curia в связь с Quiris[257].

О сущности этого института в науке нет единого мнения. По господствующему среди зарубежных исследователей взгляду, деление на курии установлено искусственно в политических целях. Главным аргументом в пользу этого взгляда служит определенное число курий. Р. Гюнтер, вслед за своим учителем Ф. Альтгеймом, считает, что курии возникли в период этрусского господства как военная необходимость и оттеснили роды в область частных отношений[258]. Эрнст Мейер также полагает, что куриатная и центуриатная организации были импортированы из Этрурии[259]. Если принять эту точку зрения, следовало бы ожидать, что с изгнанием этрусских завоевателей будут уничтожены и их учреждения (курии и центурии), но этого не произошло. Нам представляется правильным высказанное еще Л. Морганом мнение, что курии – догосударственные учреждения. Так как род не давал достаточной защиты отдельным своим членам, то члены племени соединялись в братства (фратрии, курии), на обязанности которых лежала месть за своих сочленов и взаимопомощь. С переходом к оседлости курии превратились в территориальные союзы соседей, которым государство придало военные и политические функции.

Сами римляне сознавали глубокую древность курий. Они наивно приписывали создание курий основателю Рима Ромулу, который будто бы разделил римский народ на тридцать курий и назвал их по именам похищенных сабинянок[260]. Древность курии подтверждается римским календарем. Он относит к 15 апреля праздник fordicidia. В этот день приносились в жертву fordae boves (стельные коровы). Часть из них приносилась в жертву на Капитолии, но тридцать коров делилось между куриями так, что каждая курия получала одну корову для жертвоприношения (Varro, De 1. L. VI, 15; Ovid., Fast. IV, 634).

Упоминание древним календарем курии вовсе не означает, как полагает Гюнтер, что курии были созданы одновременно с календарем во времена этрусского владычества. Жертвоприношение части коров на Капитолии предполагает, что религиозный обычай жертвоприношений по куриям восходит ко времени до появления общего святилища на Капитолии.

О глубокой древности куриатной организации, помимо этого, свидетельствует наличие в ней пережитков матриархальной структуры общества. Эти пережитки можно видеть в названии курий именами женщин и в обычае жертвоприношения матери-земле – Tellus Mater, в почитании куриями богини брака – Юноны (Fest., 254; Dion., II, 50, 3).

Члены курии имели общие религиозные обряды, осуществлявшиеся под руководством предводителя курии, обладавшего жреческими функциями. Позднее, в республиканский период, во главе всех курий стоял curio maximus. Отсюда можно заключить, что в древности каждая курия имела своего предводителя, очевидно, выборного куриона.

Члены курии собирались на общие трапезы за своим столом, у общего очага, и ели примитивные кушанья из муки и плодов, подаваемые в деревянных и глиняных сосудах (Dion. II, 22). Обычаи, связанные с куриями, позволяют их возводить к периоду, когда существовало совместное потребление.

Сходными религиозными функциями обладали братства у умбров, как об этом свидетельствуют Игувинские таблицы – семь бронзовых таблиц из города Игувия[261].

В Игувинских таблицах идет речь о церемониях религиозного союза «братьев Аттиедиев», об обязанностях их фламена, об освящении крепости, о благословении народа, о подготовке к жертвоприношению и празднику, об отношениях между коллегиями и объединениями граждан.

В таблице IIB названы двадцать различных объединений: Semanies tekuries sim kaprum upetu teknias famerias pumperios Atiirate, etre Atiirate, Klavernie, etre Klavernie, Kureiate, etre Kureiate, Satanes, etre Satanes, Peiriate, Talenate, etre Talenate, Museiate, etre Museiate, Juskanes, etre Juskanes, Kaselate, etre Kaselate, tertie Kaselate, Peraznanie teitu.

Одна из Игувинских таблиц. III–I в. до н.э. Содержат ритуальные предписания местной коллегии жрецов – «атиедских братьев»

Общий смысл этого отрывка: каждое из перечисленных объединений должно принести в жертву свинью и козла sim kaprum (лат. suem, caprum). Названия союзов находятся частично в единственном, частично во множественном числе. Обращает на себя внимание повторение одного и того же названия: Satanes, etre Satanes, Talenate, etre Talenate. Очевидно, etre соответствует латинскому alter, a tertie – tertius.

Для понимания сущности курий весьма важно, что они составляли народное собрание, называвшееся comitia curiata или по способу созыва comitia calata. Собрание охватывало всех мужчин, способных носить оружие. Каждая курия обладала одним голосом. Право созыва куриатных комиций принадлежало военному предводителю – царю. После отмены царской власти куриатные комиции производили выборы военного предводителя римской общины – претора. Впоследствии, когда право выбора высшего военного предводителя перешло к собраниям патрициев и плебеев – центуриатным комициям, первые сохранили право утверждения этого выбора и вручения избранному символов власти (lex curiata de imperio).

Очевидно, куриатные комиции в древности являлись единственным видом собраний и в их компетенцию входили все вопросы, в которых были заинтересованы члены родов и курий. С появлением центуриатных и трибутных комиций за собраниями по куриям были оставлены вопросы, связанные с отношениями между членами родов и фамилий. Куриатные комиции принимали в число патрициев – cooptatio in patriciis, занимались переводом в другой род – enuptio gentis, усыновлением – arrogatio, завещаниями – testamentum[262].

Надо полагать, что первоначально куриатные комиции состояли из одних патрициев, а затем к их работе были допущены и плебеи. Такое же допущение не членов родов во фратрии имело место в Греции, но там сохранились сведения о специальном законе, обязывавшем принимать во фратрии не членов родов. Этот закон сыграл важную роль в крушении родовой организации. Очевидно, подобный закон существовал и в Риме, хотя традиция не сохранила о нем сведений.

В тот период, когда не существовало войска как части государственного аппарата, каждая общественная группа являлась одновременно военным подразделением. Это относится и к курии, составлявшей основу древнейшей военной организации римского гражданства. Терминология сохранила следы первоначального деления войска на курии. Постоянное войско состояло из декурий[263].

Дионисий сообщает, что курия имела определенный участок земли (Dion., II, 17). Можно предположить, что в древности он делился между родами для обработки.

Сосредоточение в курии хозяйственных, политических, военных и жреческих функций дает основание видеть в ней первоначальный родовой коллектив. В то же самое время курия носит определенные черты государственной системы. В куриатных комициях голосуют не только члены родов – патриции, но и плебеи (Cic., De re publ., II, 14). Большинство известных названий курий имеет локальные обозначения, а некоторые скопированы у этрусков.

Многих исследователей эта противоречивость поставила в тупик. Не в силах понять ее смысл, они приписывали курии этрусское происхождение. Очевидно, курия проделала значительную эволюцию так же, как и римский родовой строй, в ходе исторического развития превратившийся в свою противоположность. Курия приобрела несвойственные ей черты, стала частью государственной организации.

Триба. Следующим более крупным объединением по родственному признаку была триба (tribus). Она соответствовала греческой филе и, так же как последняя, может быть переведена русским словом «племя». Но в то же самое время словом tribus обозначался территориальный округ, единица территориального деления Римского государства. Такие же два значения, родовое и территориальное, как известно, имеет и греческий термин φίλαι, причем и в Греции и в Риме родовые объединения предшествовали территориальным.

Наряду с термином «триба» для обозначения племени употреблялся также термин nomen. Помимо часто встречающегося у авторов выражения nomen latinum, об этом говорят также Игувинские таблицы, где упомянуты Naharkum numen, Japuzkum numen (Tab., Ig., IB, 17, VIB, 55). Может возникнуть вопрос, почему для обозначения одного и того же родового объединения существуют два термина. Нам представляется, что эти два различных термина характеризуют различные стороны римского племени. Термин «триба» характеризует племя как третью часть более широкого объединения, римской общины, которая, согласно традиции, состояла из трех триб: Ramnes, Tities, Luceres[264]. Термин nomen выделяет один из важнейших признаков родовой организации – общность происхождения, проявляющийся в общности имени.

Римская стела с упоминанием трибы Voltinia (текст: «Гаю Отацилию Оппиану, сыну Гая, зачисленному в племя вольтиниев, кваттуорвиру»). В центре камня изображено курульное кресло и фасции

Характерно, что этот же термин nomen употреблялся для обозначения божества. Названия племен говорит о том, что у большинства из них таким божеством являлся тотемический предок[265].

Более поздняя римская традиция сохранила сведения преимущественно о территориальной трибе. Так как она выросла из родовой, представляется возможным выяснить, какие черты родовой трибы восприняты позднейшей – территориальной. Из способа голосования на трибутных комициях, где каждая триба имела один голос, видно, что территориальная триба, а тем более родовая, выступала как единое целое, как коллектив, имеющий одно мнение. Тот же принцип коллективизма, как известно, был свойствен и курии.

В определении рода, данном Сцеволой, в качестве одного из признаков фигурирует свободное происхождение его членов. Триба как элемент родо-племенной организации должна была обладать таким же признаком. До закона 312 г. до н. э. чужеземцы не допускались к участию в трибутных комициях.

Римское племя, согласно традиции, состояло из ста родов. В этом отношении показательны названия семнадцати сельских триб, возникших в начале Республики: Aemilia, Camilia, Claudia, Cornelia, Fabia, Galeria, Horatia, Lemonia, Menenia, Papiria, Pollia, Pupinia, Romilia, Sergia, Voltunia, Voturia (Veturia?).

Это названия виднейших патрицианских родов, занимавших, по-видимому, в племени господствующее положение. Возникшие позднее трибы: Clustumina, Stellatina, Tromentina, Sabatina, Arniensis, Pomptina, Maecia, Soaptia, Oufentina, Falerna – носят названия рек, озер или болот, т. е. имеют территориальный характер, что отвечает позднейшей трибе.

Триба, очевидно, имела высшее управление в лице совета, состоявшего из родовых старейшин. Впоследствии при слиянии трех римских племен образовался сенат из членов трех племенных советов.

Подобно тому как курия выбирала своего предводителя – куриона, триба имела в качестве главы трибуна. Вероятно, он избирался на объединенных общих собраниях всего племени, хотя точных данных по этому вопросу нет. Когда слились три римских племени, должность племенного вождя-трибуна утратила свое значение и отступила на задний план. Однако вождя-трибуна продолжали избирать, что подтверждает сделанное выше предположение о первоначальном выборном характере власти племенного вождя.

О функциях племенных вождей можно судить по обязанностям так называемых tribuni celerum, командовавших при царях конницей и обладавших сакральной властью.

Союз племен. Обильный этнографический материал, содержащийся в работе Л. Моргана и других исследователей прошлого века, показал, что племя не является последним звеном в родо-племенной организации, что племена часто объединяются в союзы и такие союзы возникают в период распада первобытно-общинного строя. Между тем в научной литературе имеется тенденция отрицать существование союза племен на римской почве. Так, Низе считает неправдоподобной гипотезу о том, что Рим состоял из трех самостоятельных племен, находившихся в союзных отношениях, и полагает, что он всегда представлял собою единое целое[266]. Подобное отрицание этой стадии развития родо-племенной организации превращается у Низе и у многих других буржуазных ученых в отрицание самой родо-племенной организации, что вынуждает внимательнее отнестись к вопросу о союзе племен.

Традиция сохранила сведения о древнейшем союзе племен на территории Лациума. Политическим центром этого союза племен была Альба-Лонга, а сакральным – Альбанская гора, где находилось святилище Juppiter Latiaris (Dion., IV, 25, 4–5)[267]. Латинский союз племен был построен по тому же типу, что и известная по этнографическим данным ирокезская лига. Он объединял родственное население и, подобно роду, курии и племени, имел общее имя – nomen: Latini, Etrusci (nomen Latinum, nomen Etruscum – Turscum nomen)[268].

Между латинским союзом и римским союзом племен, обозначавшимся в источниках термином populus, имеется одна существенная разница. Римский союз состоял из племен различного этнического происхождения, т. е. возник не естественно, а искусственно, по-видимому, для основания нового поселения в Риме. Но, тем не менее, он сохранил некоторые черты своего предшественника, латинского союза племен. Члены римского союза племен носили общее имя – Romani Quirites. Они имели свой общий сакральный центр. Этим центром стал Капитолий, где возникло святилище Юпитера Капитолийского. Мюллер-Карпе, сопоставляя Капитолий со святилищем на Альбанской горе, приходит к заслуживающему внимания выводу, что Капитолий как место культа возник примерно в то же самое время – в начале железного века. Более того, Мюллер-Карпе полагает, что «Священная дорога» соединяла в древности два храма Юпитера[269].

Древнеримские руины в Альбано-Лациале – возможном месте нахождения легендарной Альба-Лонги

По справедливому замечанию английского историка-марксиста Дж. Томсона, образование populus Romanus «отмечает тот момент, когда член рода стоит на грани того, чтобы стать гражданином, а родовая система – на грани превращения в государство»[270]. В этой связи нам предстоит рассмотреть органы власти союза племен, находящиеся на грани превращения в государственные органы.

Патриции и сенат. Родо-племенная организация раннего римского общества служит для нас основой в понимании его социальной структуры. Только выяснив отношение к роду различных социальных прослоек, мы можем понять их происхождение и последующую эволюцию.

Одним из важнейших положений Нибура было признание им того, что деление на роды и курии было свойственно одним лишь патрициям, представлявшим первоначальное население Рима. Этот взгляд на происхождение патрициата был принят Энгельсом и является господствующим в марксистской историографии.

Патрициат состоял из лиц, принадлежащих к определенному роду, и как сословие складывался из родов. Патрициат обладал рядом политических прав, которые образовывали пропасть между патрициями и плебеями. Ему принадлежало первоначально право служить в коннице, занимать жреческие и военные должности. Только патрицианские магистраты обладали ауспициями, т. е. могли толковать «волю богов».

Патриции образовывали сенат (senatus), относимый традицией к древнейшим политическим учреждениям[271]. Сообщается, что Ромул выбрал из трибы Рамнов 100 глав родов, составивших совет – сенат. После принятия в общину трибы Титиев (сабинян) сенат пополнился сотней новых сенаторов. Еще 100 сенаторов присоединилось из трибы Луцеров. Члены сената были patres (в узком смысле этого слова). Позднее patres, в противовес conscripti, adjecti, обозначали патрицианских членов сената.

Согласно взглядам классиков буржуазной историографии Нибура, Швеглера, Моммзена, сенат являлся советом представителей родов. По другому толкованию, древний сенат являлся государственным царским советом[272].

О первоначальной власти совета родовой знати свидетельствует любопытный институт interregnum. После смерти царя, в период междуцарствия, верховная власть в государстве переходила к сенату. Сенат выбирал из своей среды 10 человек (interreges), которые поочередно (по 5 дней каждый) управляли государством, пока не намечался кандидат в цари. Этого кандидата очередной interrex представлял народному собранию, которое и облекало его властью.

Клиентела. Теснейшим образом связана с патрициатом древнейшая клиентела, важнейший институт эпохи военной демократии[273]. Этот институт был свойствен не одним лишь римлянам. Античные писатели, в том числе и такой вдумчивый наблюдатель, как Юлий Цезарь, сталкиваясь у галлов и германцев с институтом, подобным древней римской клиентеле, обозначали его тем же римским терминам.

Римские и греческие авторы наивно приписывали учреждение клиентелы, как и других древних институтов, инициативе основателя Рима Ромула. По мнению Цицерона, Дионисия, Плутарха, Ромул одновременно установил деление на патрициев и плебеев, учредил клиентелу в виде зависимости от патриция определенного количества плебеев[274]. Для понимания истинных причин возникновении клиентелы наибольшее значение имеют те места из произведений древних авторств, где содержатся указания на связь клиентелы с родом[275].

В рассмотренном нами рассказе о роде Клавдиев выступает зависимость клиента от рода и его главы, выразившаяся в том, что при переселении рода переселяются и клиенты, получающие на новом месте земельный участок.

В этом же рассказе, а также в сообщении о походе рода Фабиев против Вей видна зависимость влияния рода и его главы в жизни общины от количества клиентов. Чем больше было клиентов, тем влиятельнее считался род.

Особые отношения между клиентом и патроном как людьми, принадлежащими к одному роду, видны также в запрещении выступать одному против другого в качестве свидетеля на суде и в праве наследования родом имущества клиента.

Принадлежность клиента к роду выражалась также в обязанности выступать в поход вместе с членами рода по приказу родовладыки. Правда, при общем перечислении обязанностей клиентов Дионисий Галикарнасский не упоминает их воинской повинности, однако было бы неправильно отвергать ее на этом основании, так же, как, например, отрицать естественное происхождение рода, пользуясь неполным определением рода, данным Цицероном. При характеристике древних общественных институтов надо прежде всего исходить из данных об их функционировании. Тот же Дионисий часто упоминает о совместных походах патрициев и клиентов (Dion., VI, 47, 63; VII, 19, 21, IX–X, 15). В рассказе о войне Фабиев с Вейями Ливий говорит об отряде из патрициев, их друзей и лиц другого состояния (Liv., II, 49), очевидно, клиентов.

Участие клиентов в военных операциях отдельных родов придавало особый характер военным столкновениям эпохи военной демократии. С помощью клиентов отдельный род мог осаждать города и осуществлять другие крупные военные предприятия. Поэтому крупная военная реформа, которая заменила войско по родам и куриям армией, набиравшейся по имущественному принципу, имела огромное значение в судьбах родо-племенной организации.

Принадлежность клиентов к роду выражалась, наконец, в том, что клиент носил родовое имя. Например, у децемвира Аппия Клавдия был клиент М. Клавдий (Liv., III, 44). Обычай принятия клиентом имени патрона сохранился и в более позднее время, когда клиентела потеряла свой первоначальный характер родового института.

Наиболее сложным является вопрос о связях патрициев и плебеев на почве аграрных отношений. Римская традиция сохранила сведения о совместном землепользовании патрициев и их клиентов, однако они не раскрывают социального положения последних. В новое время клиенты рассматривались как римские крепостные-барщинники, аграрные отношения раннего Рима сопоставлялись с отношениями в феодальной восточнопрусской деревне и освобождение римских крестьян постулировалось по известным образцам[276].

Макс Вебер выступил против аналогии раннеримских и восточнопрусских земельных отношений. Тем не менее он рассматривает клиентелу как феодальный институт, а клиентов сопоставляет с вассалами[277]. Такой же точки зрения придерживается современный французский исследователь Ламбер[278].

Известное сходство между вассалами и клиентами было чисто внешнего характера. Вассалитет возник как зависимость одного феодала от другого на почве поземельных отношений, передачи одним феодалом земли в лен другому. Клиентела возникла в период повсеместного распространения родовых отношений, в период господства не феодальной, а коллективной родовой собственности на землю. Она являлась системой взаимоотношений между членами рода и позднее принятыми в род людьми.

Важнейшим является вопрос об отношении древних клиентов к плебеям. Античные авторы нередко ставят знак равенства между плебеем и клиентом (Dion., II, 8; 10). Однако описание обязанностей клиентов у тех же авторов позволяет поставить резкую грань между клиентами и плебеями. Этой гранью являлось отношение клиентов и плебеев к роду. Плебеи не имели собственной родовой организации и не входили в организацию патрициев. Клиенты, напротив, составляли часть патрицианской родовой организации. В политической борьбе плебеев с патрициями клиенты поддерживали последних. Они не выходили в знак протеста вместе с плебеями на Священную гору (Dion., VI, 47, 63), в народных собраниях подавали голоса за патронов (Liv., II, 35, III, 14; Dion., IX, 49).

Различие между клиентом и плебеем не было отличием этнического или социального порядка. Клиент и плебей могли быть людьми единого этнического происхождения, мелкими земледельцами или ремесленниками.

Примитивная царская власть. Во главе союза племен стоял рекс. Основываясь на этнографических исследованиях Л. Моргана, Маркс и Энгельс подвергли резкой критике буржуазных ученых XIX в., превращавших рекса «в монарха в современном смысле этого слова». Говоря о значении слова Βᾶσιλεία, Энгельс указывал, что при наличии наряду с царской властью совета вождей и народного собрания это слово обозначает «только военную демократию (потому что главный отличительный признак этой власти – военное предводительство)»[279]. В этом же смысле Энгельс трактует и римское regnum, видя в нем также пример военной демократии. Однако до сих пор в буржуазной науке имеются сторонники взгляда на римского рекса как на неограниченного монарха. Уго Коли не видит существенной разницы между царской властью в восточных деспотиях и властью басилевса или рекса[280].

Для решения вопроса о сущности примитивной царской власти большое значение имеют религиозные пережитки, дополняемые и объясняемые этнографией. В древнейшем римском календаре имеется праздник regifugium. Пытаясь объяснить значение этого праздника, римская традиция связала его с таким примечательным событием, как изгнание из Рима Тарквиния Гордого, последнего этрусского правителя. Regifugium понимался как торжество в честь освобождения Рима от иноземного господства и установления Республики[281]. Абсурдность такого толкования становится очевидной, если принять во внимание, во-первых, печальный характер праздника, а во-вторых, в римском календаре имеется сходный по названию и по характеру праздник poplifugia, отмечаемый ежегодно 5 июля.

Истинный смысл праздника regifugium может быть понят не из толкований его римскими антикварами, а из содержания самого праздника. Согласно описанию Плутарха (Plut., Quest. Rom., 63), регифугий заключался в том, что жрец, которого Плутарх называет Βασιλεύς, а римляне именовали rex sacrorum, на Комиции, части римского Форума, приносил жертву, а затем бегом покидал Комиций.

Особое положение жреца rex sacrorum и его обязанности, как это является общепризнанным в науке, обрисовывает сакральные функции его предшественника рекса. Ясно, что «бегство царя», ежегодно отмечаемое 24 февраля, также первоначально относилось к рексу и было связано с какими-то его сакральными функциями, смысл которых был не понят римскими антикварами. Обращает на себя внимание и то, что regifugium является последним праздником старого года (новый год у римлян в древности начинался 1 марта, что видно из названий последующих месяцев September – седьмой, October – восьмой) и как бы завершал годичный срок в жизни общины[282].

Римская традиция не содержит никаких прямых указаний, объясняющих странный обычай «бегства царя». Поэтому оказалось необходимым привлечение данных этнографии и истории о сакральных функциях племенных вождей и царей. Эту работу впервые проделал известный английский исследователь Джеймс Фрезер, автор книги «Золотая ветвь», выдержавшей много изданий и переведенной на многие языки[283].

Несмотря на общую идеалистическую концепцию автора по вопросам возникновения государства, заслугой Фрезера является доказательство, что у многих первобытных племен, в том числе и у римлян, на заре их истории существовало представление о связи плодородия в природе с силой вождя племени. Отсюда ведет происхождение широко распространенный обычай ритуального убийства начинающего слабеть и стареть предводителя племени. При этом считалось, что вождь должен быть убит еще в то время, когда он достаточно здоров и крепок, чтобы дух переселился в его преемника сильным. Поэтому вождей убивали спустя определенный срок правления – через год, семь лет, четырнадцать лет.

Весьма примечательно, что смена предводителя проходила перед началом полевых работ, когда считалось особенно важным магическое воздействие на силы природы. У многих племен смена вождя происходила после проверки его физических сил. Одним из способов такой проверки был ритуальный бег. Эти этнографические данные объясняют характер и смысл древнего римского праздника regifugium и время его проведения перед весенним месяцем мартом.

Сравнение с обычаями отсталых племен и ритуальными обрядами различных народов Древнего мира позволяет с достаточным основанием считать регифугий обычаем проверки физических сил вождя перед началом нового земледельческого года. Некоторые обряды, бытовавшие на территории Лациума, могут расширить наши знания о регифугии и понять происхождение этого праздника.

В роще у озера Неми в Ариции, всего лишь в 40 км от Рима, росло «священное» дерево. Его охранял главный жрец храма Дианы, из беглых рабов, носивший титул rex Nemorensis – царь рощи. Если какому-нибудь другому беглому рабу удавалось подойти к дереву и сорвать с него ветвь, то он становился главным жрецом и получал титул rex Nemorensis. Смена его могла происходить в древности лишь в результате поединка. Царем становился сильнейший.

Этот обряд сохранился до времен Калигулы, который послал к главному жрецу Дианы более сильного противника (Suet. Cal., 35). В последнее время в поступке Калигулы стали видеть не просто жестокость и не странный каприз, а стремление юного принцепса возродить культ силы, который лежал в основе древнего обычая[284].

Сопоставление регифугия с древним латинским культом у оз. Неми интересно и в том отношении, что оно позволяет выявить место рекса в древней племенной организации. На основании сообщения Катона Старшего нам известно, что храм Дианы у Неми был установлен ради жителей семи общин: Тускула, Ариции, Ланувия, Норбы, Тибура, Пометеи и Ардеи[285]. Отсюда можно заключить, что рекс, избираемый в священной роще у Неми, стоял во главе союза семи общин. Альба-Лонга не входила в состав этого союза, ее священная роща была расположена близ Ферентийского источника[286]. В этой роще для обсуждения своих дел и, возможно, для выбора царя собирались как жители Альбы-Лонги, так и жители союзных с нею общин.

Первоначально Рим представлял тоже союз семи общин, расположенных на римских холмах. Мы знаем об этом из религиозного праздника – Septimontium, отмечавшегося, так же как и регифугий, вплоть до императорской эпохи[287]. Характерно, что праздник не отмечался всем населением пространства семи холмов совместно, а каждый холм имел свою организацию для празднества, своих магистратов и фламинов. Очевидно, организация этого празднества, отражавшая древние отношения, не означала слияния общин, а представляла собой союз общин, возможно, не родственных по языку и этническому происхождению, в военных или коммерческих целях. Военным и сакральным главой этого союза и был римский рекс, избиравшийся не в священной роще, как это было у латинян, а на пространстве между холмами – Форуме.

Выбор царя с помощью поединка или заменившего его впоследствии у римлян ритуального бега исключал возможность передачи власти по наследству от отца к сыну и означал, что предводителем общины мог стать чужеземец[288]. На самом деле, ни один из римских царей до этрусского завоевания не находился в родственных отношениях со своим преемником. Некоторые из них были не римлянами, а чужестранцами[289]. Обращает на себя внимание, что, согласно традиции, почти все римские цари погибли насильственной смертью, причем некоторые из них – от руки своих преемников[290]. В эпизоде убийства Сервия Туллия рукою его преемника Тарквиния имеются известные черты ритуального убийства в том виде, в котором оно существовало в древности[291]. Тарквиний изображается как человек, «более крепкий годами и силами» – et aetate et viribus validior. Само убийство произошло близ Курии, т. е. на Комиции, в то время как царь бежал вдоль «clivus Urbius»[292].

Изучение религиозных пережитков говорит о совершенно ином характере царской власти в раннем Риме, чем в Микенах или на Крите во II тысячелетии до н. э. Если там цари были главами государства, то римские reges были военными предводителями нескольких общин, живших в условиях разлагающегося родового строя. Царская власть в Риме в ее древнейшей доступной нашему изучению форме относится к периоду объединения отдельных родовых коллективов в военных или иных целях. Классическим примером такого синойкизма служит, в частности, возникновение самого Рима из поселений на римских холмах.

Данные археологии полностью подтверждают примитивный характер царской власти в доэтрусский период. Обращает на себя внимание отсутствие в Риме царских гробниц, наподобие гробниц восточных деспотов или правителей Крита и Микен. Также нет никаких массивных сооружений, свидетельствующих о применении принудительного труда.

Familia. В период возникновения города Рима родо-племенная организация его населения находилась на стадии разложения. Одним из признаков ослабления родовых связей является возникновение римской familia, впоследствии превратившейся в основную хозяйственную и общественную единицу. Вопрос о характере римской фамилии и об ее отношении к роду – один из наиболее сложных в проблеме древнейшего общественного устройства римлян. Это связано с тем, что римские авторы часто смешивали gens и familia[293]. Эта путаница вполне объяснима, так как она относится к тому времени, когда первобытные учреждения потеряли свой первоначальный характер. Этнографические параллели позволяют утверждать, что род и фамилия – группы, различные по структуре.

О фамилии как продукте распада рода говорит система римских имен. Первую часть римского имени составляло личное имя – praenomen. У римлян было небольшое количество личных имен. Главным римским именем было родовое – nomen. Третью часть римского имени составляло прозвище – cognomen – фамилия в нашем смысле этого слова.

Что означало выделение этого прозвища? Н. А. Машкин считает, что прозвище относилось к ветви рода. И в то же самое время указывает, что «в царскую и раннюю республиканскую эпоху было только личное имя и родовое»[294]. Если согласиться с таким толкованием cognomen, то надо считать, что дробление рода на ветви относится к тому времени, когда сам род как общественный институт являлся уже пережитком. Помимо этого, традиция не знает никаких ветвей родов. Ей известны лишь роды и семьи. Cognomen мог относиться только к фамилии[295].

Первоначальная римская фамилия не являлась индивидуальной моногамной семьей. Фамилия относилась к типу домашней, или семейной, общины, включающей несколько поколений родственников и рабов. Этнографические исследования показали, что «большая семья» являлась универсальной переходной ступенью от рода к моногамной семье[296].

Фамилия состояла из отца семейства (pater familias), его жены, сыновей и незамужних дочерей, внуков и внучек, рабов.

О совершенно ином характере фамилии по сравнению с родом говорит власть ее главы над домочадцами, носящая общее название manus. Отец семейства имел право жизни и смерти над женой. «Если, – говорит Катон, – ты уличишь свою жену в прелюбодеянии, ты можешь безнаказанно убить ее без суда; но если ты сам совершишь прелюбодеяние, она не имеет права сделать это и не смеет даже пальцем тебя тронуть» (A. Gell. X, 23).

Надгробная стела Люция Вибия и его семьи. I в. до н.э. Музей Кьярамонти. Ватикан

Власти отца семейства над женой соответствовали исторически возникшие брачные обряды. Первый из этих обрядов – confarreatio – совершался в присутствии десяти свидетелей и жрецов. Свое название он получил от вкушения женихом и невестой особого хлеба – panis farreus. Смысл этой формы брака – передача женщины под власть мужа. Другая форма – coemptio, т. е. покупка жены у ее pater familias или опекуна. Как и всякая покупка, брак coemptio заключался в присутствии пяти свидетелей и человека с весами. Жених произносил соответствующую формулу и передавал металл прежнему собственнику невесты.

Юристы считают confarreatio специально патрицианской, а coemptio – плебейской формой брака.

Власть отца семейства распространялась и на сыновей. Он мог продать их в рабство. Законы XII таблиц ограничивали это право двукратной продажей. Трижды продаваемый сын становился свободным от patria potestas[297]. Трудно сказать, относилось ли это ограничение к дочерям, или pater familias мог продавать дочерей неограниченное количество раз[298].

В патриархальную семью входили рабы. Отсюда термин famulus, аналогичный греческому гомеровскому термину ὸ οἰκεύς[299]. Принадлежность рабов к патриархальной семье нашла выражение также в обычае называть рабов Марципор, Луципор, Квинтипор (Marci puer и т. д.). Вместе с другими членами семьи рабы собирались у домашнего очага для общей трапезы – обычай, соблюдавшийся таким ревнителем старины, как Катон Старший.

Положение раба в патриархальной семье в VI–V вв. до н. э. характеризуется некоторыми особенностями, которые могут быть выявлены на основании законов XII таблиц и других источников.

В отличие от классического рабовладельческого права законы XII таблиц предусматривали известные обязательства по отношению к рабу. Они видели в рабе личность, хотя и не равноценную свободному человеку. За увечье, нанесенное рабу, полагался штраф, как и за членовредительство по отношению к свободному человеку. Разница была лишь в размере штрафа[300]. Только с принятием закона Аквилия об ущербе – lex Aquilia de damno iniuria dato – увечье, нанесенное чужому рабу, рассматривалось как ущерб, нанесенный вещи,[301] тем самым знаменуя победу классического рабства. На первый взгляд, этому положению противоречит один из законов XII таблиц, предусматривающий ответственность pater familias за действия раба, наносящие ущерб третьему лицу[302]. Но такую же ответственность глава патриархальной семьи нес за действия других подвластных лиц, например сыновей. Он должен был или возместить стоимость причиненного вреда, или выдать виновного головою[303].

В то же самое время не следует идеализировать положение раба в патриархальной семье.

Законы XII таблиц, предусматривающие религиозное проклятие патрону, обидевшему клиента[304], не защищают раба от жестокости рабовладельца. Поскольку в этих законах нет упоминаний о пытках рабов, высказывалось предположение, что рабы им не подвергались[305].

Отсутствие упоминания о пытках рабов в законах XII таблиц, на наш взгляд, еще не говорит о том, что рабы не могли подвергаться пыткам и истязаниям. Государство не знало пытки в виде судебной процедуры, но обращение с рабом было делом не государства, a pater familias. Законы XII таблиц не ограничивали веса оков, которые могли быть наложены на nexus[306]. Ясно, что такого ограничения не было и по отношению, к рабу в собственном смысле этого слова.

В патриархальной семье применялось сечение рабов. Т. Ливий сообщает о сечении раба-должника, в прошлом заслуженного римского центуриона (Liv., II, 23, I). Известие о подобном обращении с рабом-единоплеменником вызывало возмущение плебеев. Что касается рабов – чужеземцев, то, очевидно, бичевание их было повседневным явлением. Оно осуществлялось, насколько можно судить по практике приверженца старины Катона, в доме самим хозяином в присутствии остальных членов фамилии. Очевидно, и убийство раба оставалось безнаказанным. Во всяком случае, в законах XII таблиц не предусмотрено наказание за убийство своего раба. Они также не утверждают, как это было в позднем законодательстве, полного права господина над жизнью и смертью раба[307].

Данные источников позволяют думать, что в VI–V вв. до н. э., не говоря уже о более раннем периоде, рабы еще не были основным классом общества. Основными производителями в это время были не рабы, а мелкие земледельцы-плебеи, число которых увеличивалось за счет переселяемого в Рим покоренного населения. Основным классовым антагонизмом был антагонизм между патрициями и плебеями. Однако рабство в эту эпоху являлось прогрессивным общественным институтом.

В отличие от клиентелы, рабство как форма эксплуатации не связано ни с какими ограничениями. Раб не являлся членом рода. Он не защищался родовыми обычаями, санкционированными и подтвержденными древнейшими римскими законами. Раб входил в состав большой патриархальной семьи, и это ставило его под неограниченную власть главы этой семьи – pater familias – и лишало его всякой защиты со стороны родовых учреждений, частично преобразованных в государственные органы. Рабство, являющееся источником наиболее дешевого в условиях того времени труда, укрепляло семью экономически. Свойственный рабству порок – незаинтересованность в результатах труда – в условиях патриархальной семьи не проявлялся так резко, как в эпоху классического рабства. Раб работал вместе со свободными членами патриархальной семьи под надзором ее главы, что в значительной степени устраняло возможность порчи инвентаря, кражи семян и других актов саботажа, отмечаемых римскими агрономами в тот период, когда большие массы рабов находились под контролем вилика и надсмотрщиков. Это объясняет, почему в классический период развития рабовладения агрономы столь настойчиво советуют хозяину чаще приезжать в поместье и контролировать вилика. Такой совет не мог быть дан в VI–V вв., когда pater familias объединял хозяина, управляющего и надсмотрщика в одном лице.

Победа рабства была не только победой семьи как хозяйственной ячейки общества, она была, прежде всего, победой новой общественной формации и полным поражением старого родового строя. Род постепенно оттесняется в область частных отношений, возникают классовые противоречия, разгорается классовая борьба, а в связи с этим складывается государство.