Изменения в социально-экономических условиях жизни римлян в период образования классового общества и государства должны были сказаться не только на характере представлений о богах, но и на организации культа. Задачей этой главы является выяснение эволюции жреческой организации в связи с общественными изменениями. Мы опускаем вопрос о жреческих коллегиях этрусского происхождения, тем более что проблемы этрусской религии трактует помещенная в приложении статья Л. А. Ельницкого.
Осуществление связей между людьми и созданными их воображением сверхъестественными силами было первоначально делом всего рода или курии как племенного института. Следы древней родо-племенной организации культа сохранились в названиях ряда римских жреческих коллегий или отдельных жрецов. Коллегия жрецов луперков, совершавших в Луперкалии ритуальный бег вокруг Палатина, состояла из двух групп Fabiani, Quintiliani (Fest., 257 М; Ovid., Fast., II, 377), что свидетельствует о первоначальном совершении культовых действий представителями двух родов – Фабиев и Квинциев. О том же родственном принципе организации культа свидетельствует название коллегии fratres Arvales. Жрецы, не находившиеся в родственных отношениях друг к другу, назывались братьями. Отцом (pater patratus) назывался жрец, на которого коллегия фециалов возлагала обязанности вести переговоры с соседями. Полагают, что следы первоначального родового культа сохранились в названии жреческого объединения sodales Titii, основываясь на том, что это объединение возводило свое происхождение к Титу Тацию[775].
Род являлся средоточием культа. Отправление родового культа разрешалось лишь членам данного рода. Допущение посторонних лиц к родовым святыням считалось кощунством. Об этом свидетельствует легенда об исчезновении рода Потициев в результате того, что в его таинства были посвящены государственные рабы.
Определенные религиозные функции вплоть до эпохи Римской империи осуществляли курии. По словам Дионисия, Ромул, разделив римский народ на курии и трибы, постановил, чтобы они совершали у себя священнодействия за благосостояние города. Каждая курия должна была избрать для этого двух лиц, достигших пятидесятилетнего возраста, хорошего поведения, свободных от физических недостатков. Очевидно, под двумя выборными представителями курий Дионисий имел в виду куриона и куриального фламина. Что касается священнодействий курий, то они, вопреки утверждению Дионисия, совершались в куриях до основания Рима, поскольку сами курии не являлись искусственно созданными организациями. Это, однако, не исключает того, что возникающее государство использовало куриатную организацию для освящения своих порядков и институтов. Вполне возможно, что куриальные фламины были непосредственными предшественниками фламинов главных богов римского пантеона. Во всяком случае, это были древнейшие римские жрецы, поскольку роды не имели собственных жрецов. Старейшина рода одновременно исполнял жреческие функции.
Flamines curiales приносили жертву в curiae veteres на восточном склоне Палатина, где находились curiales mensae – алтари тридцати курий. Впоследствии возникло новое помещение для курий – novae curiae близ Compitum Fabricium, где также стали совершаться священнодействия[776].
Изображение Портуна с якорем на арке Траяна в Беневенто. 114–117 гг. н.э.
О характере священнодействий можно судить по замечанию Дионисия, что члены курий собирались за общим столом у очага и ели примитивные кушанья из муки и плодов, подаваемые в глиняных и деревянных сосудах (Dion., II, 22). В куриях почиталась богиня брака Юнона. Известно также, что курии участвовали в жертвоприношениях Tellus Mater во время Фордицидий. Сведения о почитании в куриях женских божеств, а также о женских названиях самих курий позволяют видеть в них древнейшие родовые союзы.
В условиях первобытно-общинного строя осуществление сношений со сверхъестественными силами, от которых зависело благоденствие членов рода, считалось таким же общественно полезным делом, как, например, военное командование. Лица или коллектив, бравшие на себя «божественные дела», были представителями рода, а не частных лиц. Первоначальное положение лиц, исполняющих жреческие функции, нашло отражение в правовом положении позднейшего жречества. Римские жрецы, как и магистраты, были (представителями города-государства. Они имели определенную сферу деятельности. Обращает на себя внимание и то, что все жрецы, за исключением rex sacrorum, объединялись в коллегии. Это также отвечает принципу коллективизма, господствовавшему в первобытном обществе.
Определенные сакральные функции осуществлялись в рамках более крупного коллектива, чем род, курия, – племени. Есть все основания полагать, что до появления особых жрецов племени сакральные обязанности были возложены на племенного предводителя – рекса. Об этом мы можем судить по особому положению в Риме жреца rex sacrorum. Он считался первым среди прочих римских жрецов, хотя не обладал политической властью, и ему было запрещено занимать какую-либо государственную должность[777]. В определенных случаях по правлению rex sacrorum обозначался год (Plin., N. Н., XI, 186).
Особое положение занимала также его супруга regina sacrorum. Она, имея на голове ветвь, изогнутую в виде дуги, должна была во все календы в Регии приносить Юноне в жертву свинью или овцу[778].
В обязанности rex sacrorum входило принесение жертв в дни, строго определяемые древним календарем. Как известно, у римлян в древнейшую эпоху был лунный календарь, что нашло отражение в их языке: латинское слово mensis, как и русское «месяц», служило для обозначения луны и части года. Обязанности приносить жертвы при наступлении полнолуния и в начале нового месяца возлагались на rex sacrorum[779].
В римском календаре упоминается праздник Regifugium, само название которого указывает на какую-то связь с рексом. Обращает на себя внимание, что Regifugium является последним праздником старого года и как бы завершает годичный срок в жизни общины. Согласно Плутарху, Regifugium заключался в том, что жрец, которого Плутарх называет ό βασιλεύς, а римляне именовали rex sacrorum, rex sacrificus, rex sacrificulus, приносил жертву на Комиции (части римского Форума), а затем бегом покидал Комиций.
Римская традиция не содержит правдоподобных объяснений странного обычая бега царя перед римскими гражданами. Поэтому оказалось необходимым привлечение данных этнографии и истории о сакральных функциях вождей и царей у других племен и народов. Эту работу впервые проделал Дж. Фрезер. Заслугой Фрезера является доказательство, что у многих первобытных племен, в том числе и у римлян на заре их истории, существовало представление о связи плодородия в природе с физическими силами вождя племени. Отсюда ведет происхождение широко распространенный обычай ритуального убийства начинающего слабеть и стареть предводителя племени. При этом считалось, что вождь должен быть убит в то время, когда он еще достаточно здоров и крепок, чтобы дух его переселился в его преемника сильным. Поэтому вождей убивали спустя определенный срок правления: через год, семь, четырнадцать лет. Весьма примечательно, что смена предводителя проходила перед началом нового земледельческого года, чтобы обеспечить воздействие на силы природы. У многих племен смена вождя происходила после проверки его физических (в частности половых) сил. Одним из способов такой проверки был ритуальный бег. Этнографические данные объясняют характер и смысл древнего римского праздника Regifugium и время его проведения перед весенним месяцем мартом, началом полевых работ.
А. Розенберг в своей работе «Regifugium» возражает против использованного Фрезером метода аналогии с «экзотическими народами», полагая, что сравнения могут быть «лишь в рамках античной культурной области»[780]. Но и у «культурных народов», переживавших рабовладельческий строй, сохранились обряды и празднества, общие с обычаями отсталых племен и, в частности, обнаруживающие разительное сходство с Regifugium.
В последнее время советской исследовательницей М. Э. Матье глубокому анализу был подвергнут египетский праздник Хеб-Сед. Она пришла к обоснованному выводу, что Хеб-Сед – ритуал, заменивший первоначальное убийство предводителя племени. Важнейшей частью этого ритуала был бег царя, связанный, так же как и римский Regifugium, с приношением даров божеству[781].
Сравнение с обычаями отсталых племен и ритуальными обрядами народов Древнего мира позволяет с достаточным основанием считать Regifugium обычаем проверки физических сил вождя перед началом весны и нового земледельческого года. Смысл и значение этого праздника становятся еще более понятными, если принять во внимание ту огромную роль, которую играло в жизни населения Древнего Лациума земледелие и распространение культа сил природы, обеспечивающих произрастание и плодородие.
Для понимания смысла Regifugium важно сопоставить его с культом Дианы, распространенным в Ариции, всего лишь в 30 км от Рима. В роще у озера Неми в Ариции росло «священное дерево». Его охранял главный жрец храма Дианы, бывший в прошлом беглым рабом[782]. Этот страж носил титул rex Nemorensis – царь рощи. Если какому-нибудь другому беглому рабу удавалось подойти к дереву и сорвать с него ветвь, то он становился «царем рощи». Смена царя рощи могла произойти и происходила в древности лишь в результате поединка. Эти поединки должны были начинаться весной, когда ветви священного дерева покрывались зеленью. Обряд смены «царя рощи» был возобновлен Калигулой, который подослал главному жрецу Дианы, охранявшему священное дерево уже много лет, более сильного противника.
В объяснении происхождения этого странного обряда римская традиция пытается установить связь с греческими мифами. Согласно легенде, этот культовый обряд учредил Орест, бежавший в Италию после убийства Фоанта, царя Херсонеса Таврического[783]. По другой легенде, культ Дианы в Аринии был введен Ипполитом, сыном Тезея, после того как он, преследуемый мачехой, был убит лошадью Посейдона и возвращен к жизни Эскулапием. Основав святилище Дианы у Неми, он царствовал под именем Вирбия, и после его смерти ему был посвящен холм (clivus) этого имени[784]. Реальная ценность легенд о возникновении культа Дианы заключается в том, что они иллюстрируют характер культа. Представляется несомненным, что у Неми задолго до основания храма Дианы существовал культ местного божества растительности[785]. Божества растительности у италиков, как это показывает изучение их календаря, носили астральный характер, поэтому божество у Неми одновременно могло быть и лунным божеством. С распространением греческого влияния местное божество, почитавшееся в священной роще у озера Неми, было отождествлено с Дианой, но культ сохранил местные примитивные черты. В этом культе, так же как и в римском регифугии, главная роль принадлежала царю. Рекс у земледельческого населения Лациума находился под особым покровительством божества растительности и, по представлению латинян, мог оказывать магическое влияние на силы произрастания.
Как и повсюду, межплеменные связи в Италии облекались в формы, строго узаконенные обычаем и неизменные на протяжении ряда столетий. Для осуществления сношений между племенами был выработан определенный ритуал. Посредничество было возложено в каждом племени на определенную жреческую коллегию – фециалов. Фециалы были не только у римлян, но и у латинов (Liv., I, 32, 11), у эквикулов (Dion., II, 72), лаурентов (CIL, X, 797), самнитов (Liv., VIII, 7). Сами римляне приписывали создание коллегии фециалов одному из трех римских царей – Нуме Помпилию (Dion., II, 72; Plut., Numa, 12), Туллу Гостилию (Cic., De re publ, II, 31), Анку Марцию (Serv., Aen., X, 14; Liv., I, 132, 5) или считали, что она была заимствована у соседей[786]. Древность коллегии подтверждается примитивностью культовых действий, в частности особой ролью кремня (silex), заменяющего топор или нож из металла.
Коллегия фециалов в Риме насчитывала 20 человек, которые принадлежали к патрицианским родам и пожизненно исполняли свою службу (Dion., II, 72). В каждом отдельном случае из числа фециалов выделялись два или четыре члена коллегии, один из которых во время особой (церемонии объявлялся pater patratus (Liv., I, 24, 6; Dion., II, 72, 6). Pater patratus направлялся к вражеской границе в сопровождении фециала, носившего титул verbenarius. Последний нес священную траву verbena, сорванную на Капитолии. Считалось, что эта трава, как часть родной земли, охраняет жрецов от вредного влияния богов и духов чуждой стороны. Прибывая на границу соседнего племени, фециалы обращались к его представителям и требовали возмещения ущерба, что обозначалось термином clarigatio. Сервий так рисует эту церемонию: «Если какой-нибудь народ похитил у римского народа людей и животных, посылались фециалы, жрецы, ведавшие союзными сношениями, во главе с pater patratus, который, находясь перед границей, ясно (clare voce) называл причину войны» (Serv., Aen., X, 14; ср. IX, 52). Тит Ливий сохранил формулу обращения pater patratus к соседям (Liv., I, 32, 6). Если ответ был удовлетворительным, pater patratus забирал с собой виновника нанесенной обиды и заключался мир. В том случае, если другая сторона хотела обсудить предъявленное требование, ей давался срок от 10 до 30 дней, после чего pater patratus вновь посылался к вражеской границе с копьем, наконечник которого был вымазан кровью. Он объявлял войну и бросал копье на землю врага.
Эта церемония возникла тогда, когда никакого труда не представляло дойти до вражеской границы. Когда же, вследствие римских завоеваний, границы вражеских владений далеко отодвинулись от Рима, появилась необходимость иметь поблизости символ вражеской земли для формального выполнения религиозного правила объявления войны. Такая «вражеская земля» появилась у храма Беллоны на территории Фламиниева цирка. Ее границей стал вбитый в землю столб – columna bellica. Сервий сообщает, что во время войны с Пирром пленного заставили купить клочок земли, которую стали называть «вражеской». Возможно, что случай с пленным – выдумка, но не исключено, что «вражеская земля» появилась в Риме ко времени войны с Пирром, когда впервые римляне не могли забросить копье на вражескую территорию, так как она находилась за морем.
Фециалы равным образом принимали участие в заключении мира. Мир мог быть заключен на определенное время – 20, 30, 100 лет, после чего обе стороны вновь находились в состоянии войны. Воюющие стороны могли заключить между собою союз – foedus. Этот foedus закреплялся особыми религиозными церемониями, которые осуществлялись фециалами. Зачитывая условия мира, pater patratus призывал в свидетели Юпитера. Затем в жертву приносилась свинья, которую убивали кремневым ножом (silex). Кроме кремневого ножа, у pater patratus имелся скипетр из храма Juppiter Feretrius, являвшийся, как у первобытных племен, «посланническим жезлом», знаком достоинства вестника[787].
В клятве, как было сказано, фециалы призывали в свидетели Юпитера. Очевидно, в качестве охранителя договоров Юпитер был отождествлен с древним божеством Dius Fidius, в храме которого находились тексты государственных договоров (Dion., IV, 58). Именем Dius Fidius совершались всякие клятвы (me Dius Fidius – Fest., 147 L). Клятва должна была совершаться под открытым небом, поэтому в крыше храма Dius Fidius имелся пролом (Varro, De 1. L., V, 66). Если клятва производилась в доме, то обязательно под комплувием. Из правила клясться под открытым небом видно, что Dius Fidius считался богом неба.
В предшествующих частях нашей работы мы неоднократно использовали для характеристики религиозных представлений римлян данные протоколов коллегии Арвальских братьев. Сама коллегия Арвальских братьев представляла собой типичный жреческий институт эпохи разложения родо-племенного строя. Хотя впервые коллегия Арвальских братьев упомянута Варроном (De 1. L., V, 85) и о ней молчат римские анналисты, древность коллегии подтверждается самим ритуалом, в котором принимали участие жрецы. Мы дадим подробное описание этого ритуала, поскольку по нему можно составить более или менее ясное представление и о культовых действиях других жрецов[788].
Название коллегии fratres Arvales, корреспондирующее с названием древнего праздника Ambarvalia, говорит о том, что деятельность жрецов была связана с культом богов плодородия и имела своей целью повышение урожайности полей. Описание ритуала подтверждает это мнение, опирающееся на данные языка. Прежде всего обращает на себя внимание то, что Арвальские братья приносили жертву женскому божеству Dea Dia, а женские божества, как нам уже известно, были божествами плодородия. Что касается имени Dea Dia, то мы знаем о нем лишь из протоколов Арвальских братьев. Возможно, в слове Dia тот же корень, что и у богини Diana. Но скорее всего Dea Dia не собственное имя божества, а иносказание, как bona dea или dea tacita, употреблявшееся в тех случаях, когда боялись делать имя бога или богини достоянием непосвященных. В то время, когда выполнение ритуала стало простой формальностью, никто не знал и не помнил, какая богиня скрывалась под формулой Dea Dia.
Главный праздник с участием Арвальских братьев падал на май месяц, бывший временем созревания посевов. Праздник отмечался три дня, причем эти дни в разные годы не совпадали. Очевидно, выбор дней для религиозного торжества зависел от состояния посевов. Праздник не принадлежал, во всяком случае в период составления протоколов коллегии, к числу popularia sacra, а отмечался одними жрецами и жреческим персоналом в специально установленных местах.
Древнеримская фреска из некрополя Эсквилина, датируемая примерно 300–280 гг. до н.э. Возможно, на ней изображены фециалы во время Второй Самнитской войны
Утром первого дня праздника Арвальские братья собирались в доме магистра коллегии. Главную роль в осуществлявшейся здесь религиозной церемонии играли снопы нового и прошлогоднего урожая (fruges aridas et virides), а также увенчанные лавром хлебные караваи (panes laureati). В середине этого же дня жрецы устраивали пир, на который приглашались также мальчики благородного происхождения, имевшие в живых отца и мать (pueri ingenui patrimi et matrimi). Эти же мальчики перед ночным пиром приносили на алтарь богини вино и раздавали жрецам венки и цветы.
Во второй день праздника магистр приносил жертву богине на ее алтаре в священной роще. Искупительной жертвой считались два поросенка (porcae piaculares). Кроме того, в жертву приносилась белая корова, считавшаяся почетным даром божеству (vacca honoraria), т. е. добровольным, а не обязательным жертвоношением, в отличие от поросят. После жертвоприношения внутренности жертвенных животных изучались и приносились на алтарь в доме жреческой коллегии. Подписав протокол, видимо, о результатах гадания по внутренностям животных, магистр снимал свое жреческое одеяние и удалялся на отдых. В середине второго дня праздника Арвальские братья собирались в доме коллегии, и имена их заносились в протокол. В праздничном одеянии, с венками и белыми повязками на голове, они присутствовали при принесении в жертву овцы, а затем участвовали в церемонии с горшками (ollae). Церемонии эти не во всем понятны. К горшкам обращались с молитвой, их наполняли кашей и бросали через открытую дверь в направлении священной рощи. После этого жрецы садились на мраморные сиденья в храме, и государственные рабы (publici) обносили их караваями, освященными в первый день праздника, и эти караваи делились между жрецами. Затем все посторонние, т. е. publici, покидали храм, Арвальские братья снимали одежду и со священными книгами в руках совершали ритуальную пляску. Пляска эта совершалась в три такта под мотив древней песни, текст которой приводится в протоколах. Упоминание в песне Ларов (Lases) и Марса свидетельствует о том, что пляска была частью церемонии с целью воздействовать на духов и богов плодородия. По окончании пляски publici возвращались в храм и уносили священные книги, освобождая руки жрецов для следующей церемонии. Жрецы шли к двери, где служители (calatores) вручали каждому из них венок для украшения статуи богини. После этого совершались выборы магистра и фламина коллегии на следующий год и всеобщим пожеланием счастья (felicia) заканчивалась церемония. Вечером этого же дня в доме магистра начинался пир, такой же, как в первый день праздника.
На третий день праздника все жрецы вновь собирались в доме магистра для заключительной церемонии в честь Dea Dia. В этот день богине приносились в жертву лепешки из зерен тех колосьев, которые ей посвящались в первый день праздника (fruges libatae).
Церемониал всех трех дней праздника характеризует культ плодородия. Многое в церемониях восходит к древнейшей эпохе, напомним, например, такие детали, как исключение рабов из церемонии пляски, применение горшков, изготовленных без помощи гончарного круга, сама арвальская песня, непонятная не только нам, но, бесспорно, и исполнителям – жрецам. В то же самое время праздник утратил некоторые древние черты. Мы, например, ничего не слышим об обходе жрецами полей общины, известном нам из литературных источников.
В своем первоначальном виде коллегия насчитывала 12 жрецов, называвшихся братьями. По-видимому, это были жрецы всей общины, хотя они и могли принадлежать к одному какому-нибудь роду. Число 12 не имеет никакого отношения к первоначальным трем трибам. Это число месяцев года. В церемониях, как мы видели, значительную роль играл магистр, но он не обладал, в отличие от верховного понтифика, какими-либо дисциплинарными правами. Каждый из Арвальских братьев имел собственного служителя (calator), что свидетельствует о равных правах всех членов жреческой коллегии и почете, которым они пользовались. Участие в пире pueri ingenui patrimi et matrimi подчеркивает, что члены коллегии были людьми, знавшими своих отцов, т. е. патрициями. Видимо, в период сословной борьбы коллегия Арвальских братьев не играла какой-либо политической роли и не представляла интереса для плебеев, добивавшихся допуска в патрицианские жреческие коллегии. Поэтому коллегия Арвальских братьев не испытала тех изменений, которые пережили другие патрицианские коллегии. Она постепенно угасала, не привлекая к себе интереса античных писателей. Во времена Августа этот осколок прошлого был гальванизирован. Видимо, этому способствовала легенда, что в числе Арвальских братьев, сыновей Акки Ларенции, был и Ромул, а императоры считали себя прямыми наследниками Ромула. Отсюда внимание, оказанное коллегии Августом и его преемниками.
Портрет Нумы Помпилия на аверсе монеты Кальпурния Пизона. 48 г. до н.э.
Со временем место коллегий жрецов, объединенных по родо-племенному принципу, заняли коллегии, находившиеся под государственным контролем и составлявшие часть государственного аппарата. Такой государственной жреческой коллегией была collegium pontificum, сама структура которой отражает концентрацию отдельных жреческих функций в руках государства. Позднейшая коллегия понтификов включала как самих понтификов, составлявших своеобразный жреческий совет при царе, так и самого царя (с отменой царской власти жреца rex sacrorum), кроме того, фламинов, т. е. жрецов отдельных богов, и весталок. Понтифики, rex sacrorum, фламины и весталки к началу Республики составляли в юридическом отношении одно целое, находясь в зависимости от pontifex maximus. Это позволяет предположить, что некогда произошла реформа жреческой организации, приведшая к централизации культа.
Эта реформа связывается с именем второго римского царя, Нумы Помпилия. Впервые, насколько нам известно, сакральные мероприятия Нумы были изложены в «Анналах» Квинта Энния. Во фрагменте II книги «Аналлов» говорится, что Нума mensas constituit, idemque ancilia, libaque, fictores, Argeos, et tutulatos[789]. Под mensas можно понимать жертвенные столы, которые применялись в культе Juno curitis. Но не исключено, что вместо буквы «а» в слове mensas у Энния было «е» и Энний имел в виду реформу календаря: menses constituit. В пользу этого толкования говорит последовательность мероприятий Нумы в изложении Тита Ливия. Реформа календари упоминается непосредственно перед ancilia (Liv., I, 19).
Под ancilia надо понимать учреждение жреческой коллегии салиев, принадлежностью которой были щиты особой формы – ancilia. Liba – это жертвенные лепешки. Учреждение культа Argei Нуме Помпилию приписывает и Тит Ливий (Liv., I, 21, 5). Tutulatus – это особый головной убор жрецов, и Энний, видимо, считал, что Нума Помпилий ввел единообразие в одежде римских жрецов.
К Кальпурнию Пизону восходит известие об умилостивлении богов при ударе молнии (Plin., N. Н., II, 140) и учреждении ворот Януса (Varro, De. 1. L., V, 165), к Валерию Анциату – известие о находке философских и религиозных сочинений Нумы, написанных на латинском и греческом языках (Plut., Numa, 22), и учреждение Agonalia (Macr., Sat., I, 4, 27), к Кассию Гемине – рассказ о большой бережливости Нумы в жертвоприношениях (Plin., N. Н., XXXII, 20).
Самым древним из дошедших до нас в более или менее полном виде рассказов о правлении Нумы и его реформах является сообщение Цицерона во второй книге его трактата «De republica». Приход к власти Нумы Цицерон объясняет компромиссом между аристократией и народом. После смерти Ромула аристократия намеревалась удержать власть в своих руках, но народ хотел царской власти. Тогда был установлен interregnum, во время которого избрали Нуму Помпилия, уроженца города Cures. Нума Помпилий, по мнению Цицерона, принес в Рим мир и вместе с ним его главное благо – труд. Граждане получили землю, которая была переделена Нумой. Нума дал римлянам и другие доблести – Religio, Clementia. К существовавшим прежде авгурам он прибавил еще двоих, учредил коллегию из пяти понтификов, избиравшихся из числа фламинов, увеличил количество фламинов, создал коллегии салиев и весталок, проявлял бережливость в жертвоприношениях и требовал того же от других.
В своей трактовке деятельности Нумы Помпилия Цицерон, как и вообще в этом трактате, следовал Полибию. Он видел в правлении Нумы более высокую ступень государственности и культурного развития по сравнению с царствованием Ромула. Но в то же самое время трудно не заметить и того, что Нума у Цицерона имеет некоторые черты «народного царя», что нельзя объяснить влиянием Полибия. В этой оценке Цицерон, видимо, зависел от младшей анналистики.
Сходную характеристику личности Нумы Помпилия и его реформ мы находим у Тита Ливия. Без изменений Ливии повторяет рассказ Цицерона об interregnum и желании народа избрать царя. Переходя к пифагореизму Нумы, Ливий прежде всего показывает, что римский царь не мог быть учеником Пифагора, так как жил в более позднее время. Но даже если бы Нума и Пифагор являлись современниками, влияние Пифагора на римлянина в эту эпоху было бы невозможным благодаря различию в языке. Правление Нумы Ливий противопоставляет царствованию Ромула. Первое было основано на силе и оружии, второе – на праве и законах (I, 19). Чтобы умерить воинственный пыл народа, Нума создал ворота Януса. В рассказе о связи Нумы с нимфой Эгерией Ливий видит благочестивый обман.
Ливий приписывает Нуме Помпилию реформу календаря (разделение года на 12 месяцев) и организацию жреческих коллегий. При этом Ливий подчеркивает, что сам Нума взял на себя руководство культом, особенно функции жреца Юпитера (flamen Dialis), но в предвидении, что не все цари будут такими же, как он, Нума создал жреческую должность flamen Dialis и дал ему sella curulis. Нуме приписывается также создание жреческих должностей еще двух богов: Марса и Квирина (flamen Martialis, flamen Quirinalis), избрание весталок и салиев. При Нуме Помпилии, согласно Ливию, был создан и понтификат. Первым понтификом был Numa Marcius. Ему будто бы передал Нума письменные предписания о культе, погребальных обычаях и знамениях. Нума основал алтарь Juppiter Elicius на Авентине, организовал праздник в честь Fides и жертвоприношение Argei. По словам Ливия (I, 32, 5), Анк Марций записал религиозные законы Нумы на деревянных досках и выставил для публичного обозрения. Но понтифики после галльского пожара только из-за своих интересов не восстановили этих законов.
Последнее свидетельство интересно тем, что оно показывает наличие в римской традиции направления, враждебного понтификам и их летописным преданиям. У Тита Ливия, как и у Цицерона, Нума Помпилий наделен чертами справедливого народного царя, законы которого были забыты.
Более пространное и детальное наложение царствования Нумы мы находим у Дионисия Галикарнасского (II, 57–76). Он выступает против утверждения тех авторов, которые видели в Нуме ученика Пифагора, и приводит ряд новых, по сравнению с Титом Ливием, аргументов против пифагореизма Нумы. Так же, как у Цицерона и Ливия, образ Нумы у Дионисия имеет черты справедливого «народного царя». Чтобы объяснить передел земель, осуществленный Нумой, Дионисий дает подробную характеристику социальных отношений в раннем Риме и показывает, что Нума стал на защиту бедных плебеев. Среди сакральных мероприятий Нумы Дионисий выделяет восемь нововведений: создание коллегий фламинов, целеров, авгуров, весталок, салиев, фециалов, понтификов (II, 63–74). При этом он дает для греческого читателя подробные объяснения функций этих коллегий. Далее он упоминает учреждение Terminalia и сооружение храма Fides.
Мероприятия второго римского царя изложены Плутархом в биографии «Нума». Для Плутарха Нума – «царственный муж», идеальный философ на троне. Благодаря этому и возникло мнение других писателей о знакомстве Нумы с Пифагором. Даже древнюю особенность римской религии – почитание numina – Плутарх связывает с Пифагоровой догмой о неощутимости всего сущего и объясняет законы Нумы, запрещающие чтить богов в образе человека или животного. Содержание и порядок мероприятий Нумы у Плутарха таковы: роспуск целеров, прибавление к жрецам Юпитера и Марса жреца Квирина, учреждение должностей понтификов, весталок, сооружение храма Весты, почитание подземных богов (Либитины) и установление продолжительности траура, учреждение коллегий фециалов и салиев, постройка царского дома и религиозного центра – регии, сооружение храмов божеств Terminus, Fides, создание коллегий ремесленников, поправки к законам о браке в сторону их смягчения, реформа календаря, сооружение ворот Януса, разрешение в Сатурналии рабам садиться за один стол с господами.
Религиозная организация, приписываемая Нуме, в научной литературе оценивалась по-разному. Преллер полагал, что она являлась результатом союза римлян и сабинов и представляла собой слияние религиозных обычаев этих двух племен (ук. соч., стр. 93). Картер[790], с другой стороны, характеризует всю традицию как сплошной вымысел, с помощью которого все древнейшие элементы римской религии были отнесены к Нуме. Как и Картер, Виссова полагал, что религия Нумы была на самом деле римской государственной религией, которая развивалась постепенно и только позднее была приписана одному законодателю (ук. соч., стр. 28). Согласно мнению Фаулера, одной из целей реформы Нумы было положить конец власти царя-жреца, функции которого были восприняты flamen Dialis. В новейшей работе Эдны Хукер[791] Нума Помпилий признается реальным историческим лицом, в отличие от Ромула. Разделяя взгляд Фаулера на значение религиозной реформы Нумы, Хукер пытается истолковать легенды о Ромуле в том смысле, что последний являлся царем-жрецом, в то время как Нума был конституционным монархом. Целью реформ Нумы в отношении жречества было, согласно взгляду Хукер, уничтожение института жреческой царской власти и разделение магических функций древней царской фамилии между не связанными друг с другом профессиональными жрецами (ук. соч., стр. 123). Царь сохранил положение главы государственной религии, но его функции в сфере религии были по большей части номинальными.
Руины храма Весты с местом для очага на переднем плане
Можно согласиться с мнением Хукер, что в изображении традиции Нума обладает более реальными чертами, чем Ромул. Но трудно принять ее утверждение, что образ Нумы не сохранил следов царя-жреца. Достаточно вспомнить миф о его связи с нимфой Эгерией, вдохновительницей реформ Нумы, чтобы понять слабые стороны сторонников полной, реабилитации легендарной римской традиции.
Свидетельства древних писателей о религиозных мероприятиях Нумы Помпилия прежде всего показывают, что число законов, приписываемых второму римскому царю, со временем увеличивалось. В образе самого Нумы Помпилия видны определенные тенденции историографии конца Республики. Одна из этих тенденций наделяет Нуму чертами благодетеля народа, автора «справедливых» законов, преданных впоследствии забвению. Другая тенденция, исходящая из образованных кругов римского общества, характеризует Нуму как создателя на римской почве новой культурной стадии развития, пришедшей на смену первоначальному воинственному периоду истории.
Древние авторы единодушно приписывают Нуме реформу календаря. Поскольку личность самого Нумы является легендарной, для нас важно установить, могла ли быть в царскую эпоху реформа календаря и каков ее предполагаемый смысл. Об изменениях в календаре, происшедших в древнее время, свидетельствует несоответствие названий месяцев с их порядковыми номерами в принятом позднее календаре. Сентябрь и октябрь могли быть седьмым и восьмым по счету месяцами в том случае, если год начинался первого марта. Реформа календаря заключалась, может быть, в том, что год стал начинаться с января. Для того чтобы понять смысл этого нововведения, надо вспомнить, что с Марсом были связаны важнейшие военные праздники. Марс был месяцем войны, Марсу был противопоставлен Янус. Знаменательно, что Нуме приписывается сооружение ворот Януса. Это мероприятие полностью соответствует реформе календаря и, по всей видимости, является одновременным с нею. Выделение комплекса – реформа календаря и сооружение ворот Януса – позволяет нам считать, что было невозможно создать одновременно с этим комплексом коллегию салиев. Коллегия салиев является родовой и восходит к отдаленному прошлому. Вполне вероятно создание жреческой должности flamen Quirinalis одновременно с реформой календаря. Как это показывает древнейший календарь, Квирин был не придатком к Юпитеру и Марсу, а самостоятельным божеством, представителем поселения на Квиринале, и образовывал вместе с Юпитером и Марсом древнейшую докапитолийскую троицу. Организация коллегии фламинов, в которой жрецы Юпитера, Марса и Квирина занимали особое место, свидетельствует о существований этой древнейшей троицы и является доводом против того мнения, что троица богов в Риме этрусского происхождения.
Нуме Помпилию приписывается создание понтификата. Коллегия понтификов, судя по ее названию, ведала в раннем Лациуме церемониями по освящению мостов. Строительство мостов через Тибр и другие реки считалось делом, успех которого зависел от покровительства сверхъестественных сил. Постройка моста была связана с преодолением больших технических трудностей, чем строительство любых других объектов, да и сами мосты подвергались большим опасностям разрушения, чем, например, дома. Следует иметь в виду, что мосты обычно вели на территорию другой общины или другого племени и должны были находиться под особым покровительством божеств. Это, видимо, может объяснить не только название, но и первоначальный характер коллегии понтификов – мостостроителей. Контроль за внешними связями общины, принадлежавший рексу, создавал особую близость к нему этой коллегии. То, что римская традиция именует созданием понтификата, было приданием этой коллегии, с давних пор связанной с рексом, значения главной римской коллегии и передачей ей контроля над всей сакральной областью.
Является спорным вопрос, стоял ли во главе этой коллегии с самого начала pontifex maximus, или главой ее был рекс. Тит Ливий и некоторые другие авторы придерживаются первого мнения. Плутарх называет Нуму главой понтификов. Если считать, что должность великого понтифика появилась в царский период, вряд ли можно сомневаться, что в сакральной сфере глава коллегии понтификов был лишь помощником царя. В республиканский период великий понтифик ведал делами, которые первоначально могли подлежать ведению главы общины. Он обладал правом назначения на жреческие должности, которое обозначалось термином captio. Captio удостоверено источниками по отношению к весталкам, фламинам. В республиканский период pontifex maximus назначал и rex sacrorum. Pontifex maximus обладал дисциплинарными правами, каких не было у других жрецов. Верховный понтифик мог подвергать телесному наказанию весталок, если они небрежно выполняли культовые обязанности, и вместе с коллегией понтификов приговаривать весталок к смертной казни за нарушение обета безбрачия. Он мог накладывать штраф на rex sacrorum и фламинов. Ему принадлежал общий контроль над культом. Великий понтифик – не равноправный член коллегии, а носитель единоличной власти, в то время как остальные члены коллегии составляют вспомогательный персонал и обладают лишь правом совещательного голоса. Резиденцией великого понтифика был «царский дом» (Dion., Cass., LIV, 27). Здесь он собирал свою коллегию. Ему первоначально не разрешалось покидать Италию (Liv., XXVIII, 38, 13), Он не мог клясться своими детьми, но лишь богами, очевидно, потому, что считался отцом всех членов общины. Подобной же отеческой властью он обладал по отношению к весталкам. Ему был открыт доступ в penus Vestae, где находились недоступные взгляду простых смертных государственные святыни (Dion., II, 66).
Великий понтифик не был жрецом определенного бога; одно это позволяет считать его должность более поздней, чем должности подчиненных ему жрецов. Единственное божество, с которым он был непосредственно связан, – это Веста. То, что традиция относит к одному и тому же времени создание коллегии понтификов и постройку храма Весты, полностью согласуется с тем, что нам известно о государственном культе Весты.
Значение коллегии понтификов выходит за рамки чисто сакральной области. С религией было теснейшим образом связано древнейшее обычное право. Знатоками и хранителями правил поведения, соответствующих интересам нарождающегося класса эксплуататоров, были жрецы – понтифики. Как и другие виды римской идеологии, право складывалось в результате многовековой борьбы различных общественных прослоек и классов, Положение понтификов как исключительных знатоков права давало патрициям огромные преимущества, позволяя им впоследствии объявлять решения плебейских магистратов незаконными, противоречащими обычаям предков. Победы, одержанные плебеями в сословной борьбе, наносили удар за ударом по компетенции понтификов в области права.
Первым из таких ударов было разрешение брака между патрициями и плебеями, создававшее новые формы брачных отношений, контроль над которыми отныне не принадлежал понтификам. Однако положение понтификов как знатоков права оставалось еще прочным, пока источники их знаний, в особенности понтификальный архив commentarii pontificum, был недоступен плебеям.
К древнейшим религиозным институтам римлян относилась коллегия авгуров. Значение ее видно из того, что во все времена авгурами были выдающиеся государственные деятели. Авгуры обладали теми же почетными правами и знаками отличия, что и другие жрецы высшего ранга. Они носили toga praetexta, имели почетное место в цирке во время игр (Arnob., IV, 35), освобождались от налогов (vacatio muneris – Cic., Brut., 117) и военной службы (Liv., XXXIII, 42, 4).
В вопросах структуры коллегии нет достаточной ясности. Достоверным является лишь то, что с 300 г. до н. э., согласно закону Огульния, коллегия авгуров насчитывала девять членов, пять из которых были плебеями (Liv., X, 6, 6; 9, 2). Скорее всего первоначально существовало три авгура в соответствии с делением населения Рима на три трибы – Рамнов, Тициев, Луцеров. Затем количество авгуров было удвоено и утроено. В тех же цифрах происходило увеличение численности понтификов: 3, 6, 9 и 15 членов. В эпоху Империи существовал старший авгур (augur maximus). Неизвестно, была ли какая-либо градация в коллегии авгуров в предшествующий период. Регулярные заседания коллегии происходили в ноны каждого месяца (Cic., De div., I, 90) в доме одного из авгуров (Cic., De amic, 7). Постоянного места для заседаний коллегий авгуров не имелось.
Круг обязанностей авгуров был довольно широк. Цицерон в своем трактате «О законах» насчитывает пять сфер деятельности авгуров (Cic., De leg, II, 20). Полагают, что первоначальной функцией авгуров был augurium, магический обряд умножения, укрепления сил, влияющих на плодородие и вообще на успех в любом деле. Объектом авгурации или инавгурации могли быть как отдельные лица, так и места. Согласно Цицерону (там же), авгурации подвергались жрецы (sacerdotes), виноградники и лозы (vineta virgetaque), а также благополучие римского народа (salus populi Romani). Следует заметить, что характер этого augurium недостаточно ясен. Предписания о совершении augurium хранились в глубокой тайне в устном предании, доступном одним жрецам, а не в записях (Paul., 16 М). Из упоминания augurium авторами видно, что это была особая форма вопрошения воли богов, связанная с молитвой о благополучном исходе. Характерный пример вопрошения воли богов приводит Тит Ливии в эпизоде избрания царем Нумы Помпилия. Обращаясь к Юпитеру, жрец касался рукой головы Нумы и спрашивал: «Juppiter pater, si est fas, hunc Numam Pompilium, cuius ego caput teneo, regem Romae esse, uti tu signa nobis certa adclarassis inter eos fines quos feci» (Liv., I, 18, 9)[792].
Римская монета. На оборотной стороне изображен жрец со священным жезлом (lituus). 97 г. до н.э.
Знаками божественной воли (signa) в этой церемонии служили различного рода небесные явления, т. е. молнии, падающие звезды и т. д. Они признавались благоприятными или неблагоприятными в зависимости от того, какое они занимали положение по отношению к наблюдателю-авгуру. В противоположность представлениям греков благоприятными считались небесные явления, происшедшие слева от наблюдателя.
Вопрошение воли богов совершалось более сложным методом. С помощью своего изогнутого жезла (lituus) авгур делил небо на участки (regiones caeli). Один из этих участков считался исходным для наблюдения (pars antiqua), другие обозначались postica, dextra, sinistra.
Со временем характер деятельности авгуров изменился и главной их обязанностью сделалось участие в ауспициях. Римские обычаи требовали, чтобы ни одно важное для государства дело не начиналось без выяснения отношения к нему богов. Выработалось определенное учение о знамениях, с помощью которых боги будто бы выражали свою волю. Знатоками этого учения, jus augurum, считались авгуры. Наука авгуров излагалась в особых книгах (Cic., De leg., II, 13; Nat. Deor., II, 4). Их ответы на заданные вопросы назывались decreta или responsa augurum (Cic., De div., I, 17; II, 28).
Знамения были пяти родов: 1) знамения по небесным явлениям (молнии, зарницы и т. д.); 2) знамения по поведению птиц (signa ex avibus); 3) предзнаменования, выводимые из того, как куры клевали корм (signa ex tripudiis); 4) знамения, основанные на наблюдениях за поведением четвероногих (auguria ex quadrupedibus); 5) всякие дурные, случайные предзнаменования (ex diris).
Ауспиции могли осуществляться лишь в особо установленном месте, называвшемся templum[793]. Выделение этого места было делом авгуров. Помимо наблюдения (spectio) на авгуров было возложено obnuntiatio – возвещение знамений, если они сулили несчастье и мешали задуманному предприятию.
Для выделения templum и разделения неба на участки авгурам служил lituus (также lituum) – палка без сучков с загнутым концом. Согласно традиции, Ромул при основании Рима по этрусскому ритуалу пользовался lituus (Cic., De Div., I, 17). Этрусское происхождение lituus подтверждается многочисленными его изображениями на этрусских памятниках. Словом lituus обозначается также труба этрусского происхождения, своей кривой формой напоминающая священный жезл авгуров. По сообщению Сервия (Serv., Aen., VII, 87), lituus назывался также царский жезл. Возможно, lituus был атрибутом всякой сакральной власти. Подтверждением этого служит изображение lituus в руках Нумы во время жертвоприношений, а не авгурации (Sydenham, 187).
Рассмотренные данные о деятельности древнейших жреческих коллегий позволяют сделать некоторые общие заключения о характере римского жречества. В сравнительно раннюю эпоху жречество обособилось как часть эксплуататорской верхушки римского общества. К числу обязательных условий для занятия жреческой должности относилось происхождение от свободных родителей. Весталкой, например, не могла стать вольноотпущенница или дочь вольноотпущенника, а также человека «низкой профессии». Судя по всему, в древнейшую апоху жрецами были только патриции. В отношении понтификов и авгуров это доказывается тем, что лишь в ходе длительной борьбы плебеи добились права занимать эти жреческие должности. Rex sacrorum, три главных фламина и салии всегда были патрициями (Cic., De domo, 38; Liv., VI, 41, 9; Dion., II, 70, 1). Из патрицианских родов были весталки, к которым предъявлялось также требование, чтобы они были patrimi, matrimi, т. е. имели живых отца и мать.
Аристократический характер римского жречества виден и из способа назначения жрецов. Первоначально жрецом можно было стать путем cooptatio. Лишь в конце Республики после принятия закона Домиция (104 г. до н. э.) допускался для отдельных жреческих должностей и прямой выбор народом, но опять-таки избирать могли лишь представители семнадцати старых триб.
Жреческое достоинство, как правило, было пожизненным. Кроме авгуров и Арвальских братьев, любой другой жрец мог быть отстранен от должности в результате судебного лишения гражданских прав. Член коллегии понтификов мог быть принужден к отказу от жреческого достоинства великим понтификом (Val. Max., I, 1, 14; Plut., Marcell., V). Добровольный отказ выполнять жреческие обязанности известен нам лишь у салиев, когда они вступали в другую жреческую должность, и у весталок после тридцатилетней службы (Plut., Numa, X; Dion., II, 67, 2).
Как и у других народов, жрецы у римлян пользовались определенными почетными правами и преимуществами. Pontifex maximus имел право заседать в сенате, обладал курульным креслом и ликтором. Другие жрецы могли выступать в сенате, когда они в этом нуждались. Жрецы освобождались от военной службы и налогов. Жрецы получали определенное материальное вознаграждение частично из зерна, росшего на храмовой земле, частично из приношений верующих. В источниках упоминается и денежное вознаграждение жрецам (Liv., I, 20, 3; Dion., II, 63, 4), но оно появилось, конечно, лишь с распространением денег. Особыми привилегиями обладали жрицы-весталки. Они освобождались от отцовской власти, обладали правом завещать свое имущество.
Во время исполнения своих обязанностей жрецы носили определенную почетную одежду (toga praetexta). Flamen Dialis постоянно носил эту toga praetexta (Serv., Aen., VIII, 552). Авгуры и салии носили trabea – плащ, окаймленный пурпуром, с нашивками красного материала (Serv., Aen., VIII, 612). Это одеяние, по словам Дионисия, было у римлян знаком величайшего почета (Dion., II, 70, 2). Во время жертвоприношений жрецы надевали шляпу galerus pileus, у flamen Dialis имевшую верхушку (apex). Почетную одежду надевали также жены жреца Юпитера и rex sacrorum.
Созданная в царский период жреческая организация не оставалась неизменной на протяжении римской истории. Многие изменения были вызваны влиянием соседей. Обязана своим возникновением греческому влиянию одна из важнейших римских коллегий quindecemviri sacris faciundis. В обязанности членов этой коллегии входило сохранение и истолкование книг пророчицы Сивиллы, сборника оракулов на греческом языке, находившегося до времени Августа в подвалах капитолийского храма Юпитера[794]. Первоначальное число членов коллегии, согласно традиции, – два, затем оно было увеличено до 10 и 15 человек (Serv., Aen., VI, 73; Liv., VI, 37, 12). Уже эти цифры показывают, что коллегия истолкователей Сивиллиных книг была создана в то время, когда уже не существовало изначального родо-племенного деления на три древние трибы, каждая из которых имела собственных жрецов. Характерно, что традиция приписывает создание коллегии не Нуме Помпилию, творцу древней жреческой организации, а Тарквинию Гордому, купившему девять Сивиллиных книг (Dion., IV, 62, 4). Однако это указание традиции дает не абсолютную, а относительную хронологию возникновения коллегии. Организация коллегии была приписана Тарквинию, вероятно, потому, что он был потомком грека, коринфянина Демарата. Скорее всего, коллегия была создана в период сословной борьбы, в тот же период, когда под влиянием Кум был установлен культ плебейской троицы богов.
Важные изменения в жреческой организации были обусловлены ожесточенной классовой и политической борьбой V–IV вв. до н. э. Обладание жреческими коллегиями давало патрициям колоссальные политические преимущества, и прежде всего возможность влияния на ход работы комиций и их законодательную деятельность. Допуск плебеев к высшим магистратурам обесценивался тем, что право религиозной санкции постановлений народных собраний и решений магистратов оставалось за патрициями, рассматривавшими всякое нарушение этого права как сокрушение основ религии и преступление против богов. Поэтому борьба плебеев за свои права была одновременно борьбой за уничтожение той религиозной монополии, которой обладал патрициат.
Лишь на заключительном этапе сословной борьбы плебеям удается сокрушить эту монополию. Первая победа плебеев в этой области совпадает по времени со знаменитыми аграрными законами (367 г. до н. э.). Законопроект о передаче плебеям пяти мест в жреческой коллегии decemviri sacris faciundis и аграрные законы 367 г. до н. э. имели одних и тех же авторов – Секстия и Лициния (Liv., VI, 42, 1). Законопроект стал законом, и это, согласно Ливию, плебеи считали значительным успехом, компенсировавшим даже уничтожение консулата, в котором плебеям принадлежала должность одного консула.
Во время знаменитой цензуры Аппия Клавдия наряду с другими важными политическими реформами были осуществлены изменения в сакральной организации. По предложению Аппия Клавдия, культ одного из главных богов римской общины Геркулеса был отнят у патрицианских родов и передан государству. В это же время государство вмешивается и в организацию жертвенных пиршеств в храме Юпитера. Запрещается участие в этих пиршествах флейтистов, что вызвало своеобразный протест последних (Liv., IX, 30, 5–10).
Через семь лет после цензуры Аппия Клавдия сын вольноотпущенника Гней Флавий посягнул на святая святых патрицианской жреческой системы – понтификат. Были обнародованы правила гражданского судопроизводства (commentarii pontificum), до этого недоступные непосвященным (Liv., IX, 46, 1). Одновременно вокруг форума были расставлены выбеленные доски с росписью присутственных дней (dies fasti), чтобы знать, когда нет препятствий со стороны религии для судебных заседаний. Далее, без постановления сената, одним лишь решением народа был освящен храм богини Concordia, что вызвало, по свидетельству Ливия, огромное негодование знати и специальное решение сената, восстанавливавшее прежний порядок основания храмов (Liv., IX, 46, 4 сл.).
Бюст из коллекции Кьярамонти (Музеи Ватикана), идентифицирован как портрет Аппия Клавдия
Еще через четыре года, в 300 г. до н. э., согласно закону народных трибунов, братьев Квинта и Гнея Огульниев, плебеи получили доступ в коллегии понтификов и авгуров (Liv., X, 6, 7). Тит Ливий, единственный из древних авторов сохранивший сведения об этом важном политическом событии, хорошо представляет себе расстановку социальных сил этого времени и обстоятельства, вызвавшие крушение патрицианской монополии в жреческой организации. Ливий подчеркивает, что предложение о пополнении коллегий понтификов и авгуров плебеями было выставлено в интересах не плебейских низов, а плебейской верхушки, уже добившейся высших магистратур. Требование этой верхушки в свое время поддерживал и Аппий Клавдий, но в 300 г. до н. э. он являлся решительным противником предложения Огульниев и выступил против него в сенате (Liv., X, 7, 9). Очевидно, Аппий Клавдий и стоящая за ним группировка сенаторов разошлись с плебейской верхушкой во взглядах на характер той роли, которую должна была играть последняя в государстве. Неслучайно и в 304 г. до н. э. весь сенат выступил против предложения о постройке храма Concordia, божества, знаменующего согласие сословий. Аппию Клавдию и его сторонникам нужно было такое согласие, в котором плебеи были бы пассивной стороной. Тот факт, что вопреки сопротивлению Аппия Клавдия законопроект Огульниев стал законом, свидетельствует о возросшей силе плебейской верхушки.
Специального рассмотрения заслуживает вопрос о вспомогательном храмовом персонале. Помощниками жрецов в древнейшую эпоху являлись мальчики и девочки, называвшиеся камиллами (camillus, camilla)[795]. Они должны были быть благородного происхождения и иметь в живых отца и мать[796]. Выполнение последнего условия не только гарантировало их благородное происхождение, но и не допускало оскорбления божества неполноценностью (в данном случае сиротством) лиц, допущенных к богослужению. Благородное происхождение в царскую эпоху и период ранней Республики означало принадлежность к патрициям. Надо полагать, что опыт, получаемый сыновьями патрициев в качестве жреческой прислуги, облегчал последующее замещение ими жреческих должностей.
Участие рабов и чужеземцев в культе первоначально не допускалось даже в качестве вспомогательного персонала. Это видно из того, что в позднейшее время в кульминационный момент религиозных церемоний рабы изгонялись из храма. Вспомним, например, удаление publici из храма Dea Dia во время ритуальной пляски Арвальских братьев. Допущение государственных рабов к культу Геркулеса, осуществляемому Потициями, считалось преступлением по отношению к богам, приведшим будто бы к исчезновению рода Потициев. Выдающаяся роль беглого раба в культе Дианы Арицийской не противоречит сказанному выше об исключении рабов из культа, так как этот раб, носивший титул Rex nemorensis, как бы приносился в жертву божеству. Хотя раб и носил жреческий титул и назывался царем, он заменял царя, избавляя его от кровавого состязания за место нового главы племени.
Исследуя вопрос о возникновении римской жреческой организации, следует учитывать не только общественные изменения, но и чужеземные влияния. Наибольшее влияние в этой сфере оказали этруски. Надо считать бесспорной тесную связь авгуральной дисциплины с учением этрусских гаруспиков. Судя по легендам, римские авгуры были учениками гаруспиков. Аттий Навий, вступивший в спор с Тарквинием Древним, получил образование у самого ученого этрусского гаруспика. В предании о голове, найденной на Капитолии, фигурирует гаруспик Олен Капен, к которому отправляется посольство в Этрурию (Dion., IV, 59 сл.). Существовал обычай отправлять знатных юношей в Этрурию для обучения их гаданию (Cic., De div, I, 41, 92). Согласно одной из версий Сервия (Aen., VIII, 285), салии были учреждены царем Вей Морием для прославления обожествленного родоначальника царского рода Галеза. Тот же Сервий утверждает, что салии появились у тускуланцев раньше, чем у римлян. У римской и этрусской жреческой организаций имеются и общие черты. Жречеству римлян и этрусков свойствен гентильно-аристократический характер. И все же, подчеркивая сходство между римскими и этрусскими жреческими коллегиями, не следует повторять ошибки исследователей, изучавших этрусские магистратуры. Развитие жречества в Риме и Этрурии шло своими путями, несмотря на наличие определенных связей. Гентильный характер культов сохраняется в этрусских лукомониях, в то время как в Риме он является лишь воспоминанием.