На опушке леса недалеко от косогора алааса[1] весь закиданный снегом до самой земляной крыши, с прилепившимся к задней стене хотоном[2], ютился небольшой балаган[3], обмазанный коровьим навозом. Из трубы балагана, слепленной из глины и жердей, опоясанный обтесанным молодняком лиственницы, курился легкий дымок. Возле входа в жилище громоздилась большая куча дров, а с другой стороны двери высился в человеческий рост натасканный из озера лед.
Тяжелая дверь была обита коровьей шкурой, а ручкой служил корень лиственницы, закрепленный без гвоздей под поперечными планками. В балагане справа от входа располагалась печка – камелёк, сооруженный из глины и обитый тонкими жердинами и тоже опоясанный лиственничным молодняком, в котором весело потрескивали стоймя вложенные дрова. На завалинке печи находилась аккуратная кучка лучин, служившая хозяевам для розжига камелька и освещения балагана. Перед камельком на веревках, свитых из волос конского хвоста и гривы, висели недлинные шесты, на которых для просушки была развешана одежда. По периметру дома располагались лежанки, застеленные шкурами жеребят и лошадей, поверх которых были настелены постельные принадлежности из когда-то цветастого, но застиранного до бледности материала, часть которого хозяева, возможно, получили в наследство. Стол был круглый, на трех изогнутых в виде лошадиных ног с копытами ножках, изготовленный без единого гвоздя, а стулья, точнее было бы сказать – табуретки, были изготовлены из ивовых стволов, согнутых по углам и закрепленных ивовым лыком, а сверху обтянутые кожей. Единственный стул с высокой спинкой находился на изголовье топчана в левом дальнем углу и предназначался только хозяину. Стол был без скатерти и заставлен деревянной посудой и лишь несколько металлических изделий – чайник на пять литров, большая медная кастрюля, два подстаканника с вставленными в них деревянными стаканами выделялись из общей массы и, наверное, служили предметом гордости хозяев. На притолоках везде на деревянных колышках, вбитых в бревна, были развешаны вещи – одежда, обувка, разная посуда, нехитрый инструмент и много чего разного, что человека сопровождают постоянно и являются непременным условием быта. В стену, напротив входной двери, была прорублена дверь, ведущая в хотон. Дверь эта была раскрыта настежь и оттуда вместе с дыханием и ворочанием скотины, поступали тепло и запахи, которые сопровождают хозяев такого жилища всю жизнь с момента рождения до самой смерти. В оконную прорезь был вставлен лед, через который дневной свет в балаган почти что не попадал, но хотя бы подсказывал наступление дня и ночи. Во вкопанный в землю центральный столб в специально подготовленную щель была вставлена лучина, в колеблющемся свете которого поблескивали, как лакированные, закопченные до черноты стены жилища. Полы были сплошь застелены шкурами лошадей и коров, и только небольшая площадь возле двери и камелька чернела натоптанной землей.
Справа в углу под заячьим одеялом лежала молодая беременная женщина и тихо постанывала, время от времени переворачиваясь с одного бока на другой. А за столом устроились две в возрасте женщины, одетые в женские платья-халадаи и тихо между собой разговаривали.
– Мавра, ты думаешь мы правильно сделали, что послали Уйбаана за шаманом?
– Ну сколько можно хоронить детей? Не держатся у неё дети. Мрут. Сколько их уже родилось и померло. Вон, все там, на опушке лежат. Это же у неё пятая беременность и ни одного ребенка. Абаасы[4] всех прибирает. У меня всего двое детей не прижились, а двое ведь живы.
– Этот шаман очень дорогой ведь. Хватит того, что Уйбаан с собой повез? Вдруг ещё запросит, как сюда приедет?
– А куда деваться, придется заплатить, пусть камлает. Должен ведь помочь, раз такой дорогой.
– Но ведь ещё зиму надо пережить. Ребенок родится, еды много надо будет. Дочь надо будет хорошо кормить.
– Мясо и рыбу заготовили, должно до весны хватить, зайцы есть в лесу, их будем ловить. И скоро коровы телиться начнут. Молоко будет. Только хлеба нету. Сама знаешь в прошлом году неурожай был. Но ничего, выживем. Голодать особо не будем.
– Погоди, а батюшка что скажет? Ты же к нему собралась ещё. Ребенка крестить же хочешь. Шаману же это не понравится. Ой, как страшно!
– Тихо! Никому не говори! Пусть помогают. Батюшка и шаман, если Танара[5] и духов попросят, плохо будет, что ли? Они же будут жизнь просить для ребенка. Шаман изгонит нечистую, а батюшка Танара о жизни попросит. Что плохого?
– Ой, аньыы[6], аньыы ведь. Нельзя же к Танара и к духам одновременно обращаться.
– А я и батюшке не скажу про шамана, – прижимая к губам указательный палец, сказала Мавра, – и ты никому ни слова.
– А с дочерью говорила об этом? Вдруг ей не понравится? Она же крещеная.
– Все мы крещеные. Но ты же помнишь, что после батюшки мы все ходили к шаману. – Голос Мавры перешел на шепот. – Ведь живы ещё. Жизнь-то хуже не стала, хотя и лучше тоже не стала. Так что, Маруся, давай сделаем как задумали. Надо спасать дитя.
– Помню, – понурила голову Маруся, – но я очень боялась крещения и особенно шамана, когда к нему после батюшки ходила. Когда он камлал – я очень боялась. Он же всё время повторял про аньыы, про грех и что нечисть нас достанет и что сожрут они нас. И сейчас боюсь. Поэтому к батюшке не хожу. Танара же рассердится, когда я туда приду. Вдруг на самом деле нечисть какая нападет? Но крест ношу.
– И я ношу. Все носят. С крестом ведь нет так опасно. А ещё вдруг приедет батюшка и проверит, а на шее креста нет? Ох, рассердится же батюшка. И Танара рассердится, – перекрестилась Мавра.
– Да. Боюсь я их, что шамана, что батюшку.
– Маруся, давай прекратим про них говорить, а то накличем беду.
– Мама, вы о чём это? – послышался тихий голос дочери. – Я только конец вашего разговора успела услышать.
– Наверное, надо дочери всё сказать. Ты правильно говоришь, Маруся.
Привстав со своего места, Мавра подошла к своей дочери, поправила одеяло и устроилась с краю топчана:
– Доченька, мы тут подумали и вот что порешали. Надо звать шамана. Надо изгнать абаасы.
– А разве он у нас есть? Я же тут родилась и выросла. Я не видела абаасы тут.
– Если дети все помирают, то, конечно, есть. Значит, он потом появился, когда ты уже выросла. Не все ведь его видят же, только дети да избранные.
– Но ты же хотела к батюшке, крестить ведь хотела ребенка.
– И это сделаем и шамана позовем, пусть нечистую силу изгонит.
– Но ведь и батюшка может это сделать.
– Батюшка не сможет. Ведь наш абаасы – якутский абаасы. Поэтому для них шаман нужен. Так люди говорят. Батюшка не сможет изгнать местную нечисть. Для них только якут нужен, а именно шаман.
– Фекла, мама-то права. Тут шаман нужен. Теперь я поняла и твердо уверена.
– Ну вот. А то всё повторяла «аньыы» да «аньыы». Я же всегда правильно говорю.
– Мама, вдруг нечисти нету?
– Ну, как нету? Я знаю, что есть. Недавно возле порога остатки ужина оставляла, а утром кытыйах[7] был пуст.
– Так это же Уйбаан встал ночью и съел. Я сама ему подсказала.
– Да? А утром почему не сказала мне?
– Забыла. Да и надобности не было.
– О-о, дьэ, а я всё грешила на нечисть. Но он всё равно есть, я знаю.
– Мавра, а разве можно так громко говорить про него? Он же, наверное, всё слышит. Надо бы тихонько, шепотом, – поглядывая в сторону хотона, проговорила Маруся.
Мавра испуганно зажала рот ладонью и расширенными глазами проследила за взглядом подруги. Дочь, тоже испугавшись, приподнялась на постели и тоже уставилась не мигая в сторону двери в хотон. Оттуда послышался тяжелый выдох, отчего все трое вздрогнули и застыли без слов. Затем послышалась утробная отрыжка старшей коровы.
– Фу ты, напугала. И что ты там такого проглотила, негодница? – вскинулась Мавра и, радостно махая рукой, проговорила: – Маруся, на себя бы посмотрела со стороны. Ха-ха-ха.
– Да ну тебя, Мавра. Сама ведь тоже испугалась. Случайно под себя не сходила? Ха-ха-ха.
– Мама, что вы, как дети? Мне больно, скоро ведь рожать, а вы хохочете.
– У нас все готово, доченька. Вот Маруся будет принимать роды на этот раз. Сегодня она у нас заночует. Да и Уйбаан скоро приедет, наверное, утром рано ведь уехал. Мы с Марусей тут еды наготовили. Шаман приедет, кушать ведь захочет. А ты покушаешь что-нибудь?
– Да. Немного чохоон[8] поела бы.
Стало темнеть. Выделявшееся днем светлым квадратом окно уже давно стемнело. Маруся прилегла отдохнуть в гостевой левый угол, а Мавра без устали суетилась между столом и камельком. Шаман ведь приедет не один, а с помощником, и Уйбаан будет уставший. Захотят хорошо поесть и угощение для духов надо приготовить. Шаман ведь с собой не привезет. При этом время от времени останавливалась и прислушивалась к наружным звукам – вдруг не услышит в суете шума подъезжающих саней? Ведь почетного гостя надлежит встречать на улице. Обидеться может. Тогда и до беды недалеко.
Когда совсем стемнело, послышались скрип полозьев саней и фырканье лошади. Мавра кинулась будить Марусю, поправила на голове платок и платье, затем толкнула тяжелую дверь. Маруся выбежала следом и стала с ней рядом. В санях укутанный в овчинную шубу, так что было видно только лицо, возлежал на сене мужчина с сурово сведенными на переносице бровями. У него в ногах сидел молодой человек в одежде из телячьей шкуры и с завязанными под подбородком ремешками от пыжиковой шапки без козырька, укутанный в заячье одеяло, прислонившись спиной к спине Уйбаана, управлявшего лошадью.
Придерживая подолы своих платьев, женщины подошли к саням и поклоном встретили своего гостя. Молодой человек бодро соскочил с саней и, осторожно распахнув овчинную шубу хозяина, подал ему руку. Тот, не глядя на своего кутуруксут[9] и взглядом осматривая женщин, подал руку и с трудом, с шумными вздохами и выдохами, вынул свое большое тело из теплой норы толстой шубы. Это был высокого роста мужчина, со смуглым до черноты лицом и спрятанными под тяжелыми нависшими веками узкими глазами, одетый в зипун из дорогого материала, на голове шапка из меха рыси и сшитые на русский манер унты из оленьих камусов. В нем каждый бы определил непростого человека.
– Ну, здравствуйте, – басистым голосом приветствовал он хозяйку и её гостью.
– Здравствуй, старец. Пожалуй в наше скромное жилище, – вежливым и совершенно не похожим на себя голосом приветствовала почтенного человека Мавра.
Когда она ухватилась за дверную ручку, помощник её оттеснил и сам распахнул двери, затем прошел вовнутрь следом за своим хозяином. Женщины зашли только после них.
Уйбаан с трудом выпрямил окоченевшие ноги, выпрямил затекшую спину и с трудом вылез из саней. Скудная одежда из телячьей шкуры плохо помогала при сильных морозах. Собираясь распрячь лошадь, стал снимать узду, в это время из балагана выглянул помощник шамана и крикнул:
– Уйбаан, не торопись! Не распрягай! Мы долго не будем.
– Как это? Ээ, чэ, ладно. Понял.
Балаган сразу стал маленьким и тесным. Фекла приподнялась на кровати, опустила ноги и испуганными глазами разглядывала вошедших. Главный гость уставился на неё немигающим взглядом, затем оглядел дом, всех присутствующих и закрыл глаза. Все в ожидании уставились на него и замерли на своих местах. Не открывая глаз, он скинул с себя утепленный зипун и снял шапку, которые подхватил помощник. После этого открыл глаза, откинул длинные сальные волосы, осмотрелся и уселся на стул со спинкой.
– Хозяйка, а где хозяин, что не заходит?
– Идет он уже, коней, наверное, распрягает. – И, выглянув во двор, крикнула: – Уйбаан, поторопись. Тебя требуют.
– В общем, так. Есть, чувствую, что есть. Абаасы у вас завелся, поэтому дети все помирают. Хозяин сказал, что четверо детей уже умерли. Это так?
– Да, да, – прижимала к себе голову дочери, зажимая другой рукой от страха себе рот Мавра, – совсем не выживают.
– Камлать буду. Приготовили угощения духам?
– Да. Уже все приготовлено. Вот они, на завалинке камелька.
– Поди принеси мои вещи, – обернулся к помощнику, – и овчину принеси.
Кутуруксут выскочил в дверь, и тут зашел Уйбаан. Остановившись в дверях, комкая в руках шапчонку, он ничего не понимающим взглядом оглядывал присутствующих. Остановив свой взгляд на жене, кивнул головой, словно спрашивая, но та помахала ладонью возле губ, мол, не спрашивай ничего, молчи.
Маруся бочком-бочком придвинулась к подруге и её дочери и уселась в изголовье топчана, куда свет от лучины почти не проникал.
Кутуруксут вернулся быстренько и стал раскладывать вытаскиваемые из мешка вещи на хозяйский топчан. Последним вытащил одеяние, сшитое из кожи жеребенка, сплошь обвешанное металлическими предметами, напоминающими изображение птиц, солнца и луны, колокольчиков круглых и плоских и других предметов, с бахромой по низу и по рукавам. Затем постелил на полу овчинную шубу и поверх положил квадратный кусок шкуры жеребенка. Всё это время шаман сидел молча, с закрытыми глазами, ухватив себя кистями рук за колени и покачиваясь взад и вперед. Помощник взял в руки бубен и обтер его тряпицей, при этом держал бубен очень осторожно, стараясь, чтобы ни один звук не прозвучал, и положил его на овчину, затем обтер тряпицей колотушку и тоже осторожно положил на шубу. После того как шаман поднялся со стула, он помог надеть одеяние, застегнул её, завязав тесемки, и осторожно отошел в сторону. Шаман сам взял с лежанки головной убор, сшитый из кожи с головы жеребенка, с сохранившимися торчащими ушными раковинами и надел, отчего на миг его голова напомнила голову лошади.
Все это время присутствующие молча смотрели на его приготовления.
– Смотрите все. Я буду глотать эти иголки, затем без вреда для себя я их вытащу.
С этими словами старец, как обращались обычно к шаманам, стал засовывать в рот иголки с просунутой в них ниткой и совершать глотательные движения. Держа в правой руке конец нити, он высунул язык и, широко открыв рот, стал показывать всем пустой рот, обрамленный редкими с кариесом зубами.
– Уаай, он же все их проглотил, – ужаснулась Мавра, пытаясь что-либо разглядеть в открытом рту старца.
Фекла, позабыв про все свои боли, из-под рук своей матери одним глазом тоже смотрела на шамана. Уйбаан, так и не усевшийся, также продолжая мять в руках шапку, пригибаясь, широко открытыми глазами пытался тоже что-нибудь углядеть. Хотя свет от лучины был совсем слабый, но всем было явственно видно, что заправленная в иголки нитка уходит глубоко в горло шамана.
Закинув голову вверх, шаман стал осторожно вытягивать нитку. Сперва появилась одна иголка, затем вторая и третья. Кутуруксут тут же подхватил их и всем стал демонстрировать, подходя к каждому. Мавра, посмотрев их вблизи, воскликнула.
– Они же посинели. Я видела, они совсем белые были. А теперь посинели.
– Да. Я тоже видела! – воскликнула Маруся. – А почему посинели?
– Они там, в утробе старца, закалились. Поэтому такой вид у них стал. Когда металл закаливают, они ведь синеют, – громким шепотом разъяснил помощник.
– Скажите, о чем просите, хозяева и ты гостья, – оглядывая всех, спросил старец.
– Я ни о чем. Ни о чем не прошу. Я пришла помогать в родах, – пролепетала Маруся, – мне ничего не надо.
– Старец, а у нас беда. Уже четверых детей похоронили. Не держится дитя у нас, помоги. Будь нам солнцем и луной. Отплатим чем сможем.
После этих слов шаман подошел к камельку и из приготовленного Маврой угощения выбрал топленое масло и оладьи. Тихонько что-то приговаривая, сперва положил оладьи в огонь, затем подлил масла. Немного поглядел, как огонь принялся за угощение, и вернулся к своему месту.
Обведя всех сверлящим душу взглядом, старец приподнял с овчины бубен и колотушку. При каждом его движении прикрепленные на одежде изделия издавали тонкий металлический звук. Подняв руки с бубном и колотушкой вверх, шаман глубоко вздохнул, затем, опуская руки, с шумом выдохнул и ударил колотушкой в бубен. У всех сидящих в балагане после первого звука бубна по телу побежали мурашки и зашевелились волосы. Каждый невольно съежился от исходящего из груди шамана глухого, похожего на песнопение, со своим непонятным окружающим ритмом звука, сопровождаемого металлическим звоном и ударами бубна, при свете единственной лучины, отражающейся на закопченных черных стенах балагана.
Старец начал камлание не спеша, приплясывая на месте с закрытыми глазами и иногда кружась вокруг себя. Время от времени ускоряя или замедляя ритм бубна и усиливая или принижая свой голос. Спустя некоторое время он уселся на свой квадратный лоскут кожи, скрестив ноги, и продолжил камлание сидя, раскачиваясь, что-то глухо напевая себе под нос и время от времени ударяя в бубен.
Иногда наступала темень, если Уйбаан не успевал зажечь другую лучину, увлекшись камланием, тогда происходящее приобретало неземные, нереальные оттенки. Тени присутствующих, отражаясь от пляшущих огней камелька, то увеличивались, то уменьшались и в сочетании со звуками камлания наводили трепет, страх и ужас одновременно. Все три женщины, прижавшись друг к другу, с расширенными от страха глазами смотрели на происходящее. Даже кутуруксут сидел, зажавшись от испуга, приподняв ноги на лежанку.
Действо продолжалось долго. К концу камлания шаман начал успокаиваться, движения стали медленней и спокойней, раскачиваться перестал и только головой вертел в разные стороны. В конце, выдохнув воздух опустил голову с закрытыми глазами на грудь и долго так сидел. Выждав некоторое время, помощник тихо подошел и из рук старца забрал бубен с колотушкой. Все сидели и молча ждали.
Первым нарушил тишину сам старец. Поднял голову и попросил воды. Уйбаан деревянным хамыйах[10] подал ему воду из кожаного бурдюка.
– Был я в нижних мирах, пообщался с духами верхнего мира. Тяжело было. Но всё будет хорошо. Нужно, чтобы роженица рожала в хотоне. И, как только родится ребенок, нужно будет его уложить на лопату для навоза и бросить в окно. Там надо будет его поймать и сразу увезти в другое место, в другую семью. И он там должен будет воспитываться до девяти лет. Иначе не выживет. Другого выхода у вас нет. У меня всё. Устал я. Поесть бы.
– Сейчас, сейчас. Быстренько. У меня всё готово, только разогреть. А ты, старец, приляг отдохни. Там, в хозяйском углу, тепло и мягко. Я быстро.
С этими словами Мавра кинулась накрывать на стол, а Уйбаан поспешно вышел во двор, напялил шапку на голову и, запрокинув голову, стал вдыхать морозный воздух. Вроде полегчало. Лошадь, увидев его, тихо заржала, напоминая, что её надо распрячь и накормить. Опомнившийся Уйбаан почти бегом направился к загону, откуда деревянными вилами с двумя зубьями подтащил лошади сено. Ведь лошадь уже давненько стояла на привязи, и её можно было уже кормить.
Помощник шамана, сняв одеяние со старца, накинул на себя, на что удивленно посмотрели женщины.
– Вы не удивляйтесь. Я поношу и вам дам поносить. Завтра утром почувствуете. Особенно бы беременной надо.
– Правильно говорит, поносите немного времени – и здоровье поправите, – проговорил шаман.
Кутуруксут, поносив некоторое время, передал одеяние Мавре, которая с опаской подставила спину и, с благоговением поносив некоторое время, хотела передать Марусе, но та категорично отказалась. Тогда одеяние Мавра накинула на спину дочери, отчего Фекла, расширив глаза и выпрямив спину, застыла без движения.
– Ну всё, хватит. Достаточно. – С этими словами помощник старца снял одеяние и аккуратно сложил со всеми другими вещами старца в мешок.
– Старец, присядь за стол, кушать приготовлено, и ты тоже, – обращаясь к шаману и его помощнику сладким голосом проговорила Мавра.
– Пусть хозяин тоже присядет. Негоже так, – приподнимаясь с лежанки проговорил шаман.
– Ой, где же этот Уйбаан? Маруся, позови его, небось лошадь кормит. Он мне зятем приходится. Мой муж-то уже давненько в другой мир переселился.
Маруся поспешно выскочила на улицу и вскоре вернулась с Уйбааном, а тот, растерявшись, даже не снимая повидавший виды облезлый сон[11], уселся за стол.
– Уйбаан, ты, когда ко мне приехал, разговорчивый же был. Что язык-то проглотил? – пробасил старец. – Угощай нас, потом домой обратно отвезешь. Не беспокойся, в твое отсутствие тут ничего не случится. Я знаю.
– Я лошадь кормил. Далеко ведь ехать.
– Ладно, ладно. Если все, что я сказал, сделаете, будет у тебя ребенок. Если один ребенок приживется, то и остальные будут жить. Того, что ты привез мне, маловато будет. Пришлось мне сильно постараться, прижился нечистый тут давненько. Привезешь к весне четвертинку говядины, чтобы тинэсэ[12] и не очень жирное мясо было. Заднюю часть.
– Понял. Привезу.
– Ну, пора нам. Поехали.
После отъезда гостей в жилище воцарилась тишина. Каждая думала о своем.
Первым опомнилась Мавра.
– Иди, Маруся, вечерять будем. Уйбаан только под утро приедет. А ты, Фекла, сможешь встать?
– Да, ийэ[13], сейчас. Боли пока улеглись, смогу встать.
– Я страху натерпелась. Каждый раз на камлании страх как боюсь. Я шаманов и так-то боюсь, а тут он совсем рядом с духами общался. А вдруг бы эти духи сюда явились?
– Не говори глупостей, Маруся. Как они сюда явятся? Шаман же тут. И кресты у каждого на шее. Просто он сам такой. Выглядит страшно. А ещё этот, Уйбаан. Дурак, что ли? За тымтык[14] не следил.
– Не говори так, мама, он хороший. За всех нас старается ведь, – присаживаясь к столу сказала Фекла. – Утром приедет совсем уставший. К тому же похолодало очень.
– Ээ, Маруся, ребенка только тебе придется взять. Больше некому.
– Это я поняла. А кормить как? Может, Фекла тоже к нам переселится?
– Как поправится после родов, так и сделает. Дьуккаах[15] вам будет.
– Тогда надо будет решать с пропитанием. Мы с моим стариком не сможем их двоих прокормить.
– Конечно. Всё решим и всё сделаем. Уйбаан постарается. Он у нас работящий.
– Ну вот. Сейчас только ругалась, а уже хвалит, – прыснула Фекла.
– Умный человек меняет свое мнение. Имей в виду.
После ужина все легли спать. Фекле долго не спалось, Ожидая мужа, она постоянно прислушивалась к звукам, но сон сморил и её.
Настало утро. Ледяное окошко побледнело. Фекла проспала подъем матери, которая уже возилась в хотоне, выцеживая последнее молоко у коров. Ведь скоро до отела молока уже не будет. Поэтому дойка много времени не занимала. А выносом навоза и подачей корма будет заниматься уже Уйбаан, который приехал на рассвете и спал на своем топчане. Маруся растапливала потухший огонь, куда дрова последний раз подкладывал тоже Уйбаан.
День прошел в хлопотах. Наступили сумерки.
– Меня мой старик, наверное, уже потерял. Уйбаан, после ужина ты бы сходил к нему. Как он там?
– Хорошо, Маруся. Сам хотел с ним переговорить уже давно. Времени никак не выкроить. Ты как, Фекла?
– Пока всё хорошо. Ийээ, поесть бы.
– Ты как себя чувствуешь, доча?
– Хорошо. Очень есть хочу. Есть что-нибудь?
– Конечно, конечно. А что это так? До этого же ни покушать, ни попить толком не хотела.
– Не знаю, мама. Сегодня я себя намного лучше чувствую.
– Да и я тоже. Вроде. Вся работа спорится быстро. Как в молодости. – С этими словами Мавра крутнулась вокруг себя.
– Что это вы? А я вся разбитая, спать хочется. Всю ночь проворочалась. Еле уснула. Всё время шаман мерещился, – сказала Маруся, подкладывая дрова в камелек.
– Никак старец что-то наделал, что такие бодрые, – проговорил Уйбаан, сидя на своей лежанке, – да и я разбитый. Вон сколько вчера наездил.
– А тут, по-моему, и гадать нечего. Вчера одеяние старца я да Фекла поносили. Сказали же, здоровья прибавит и завтра почувствуете.
– Да-а, точно. А я совсем забыла про это. Действует? – Маруся, раскрыв рот от удивления, уставилась на подругу.
– Да-а-а, еще как! Вроде бы. Как после первой брачной ночи. Ха-ха-ха. Другого же ничего не было, да и Фекла тоже сегодня хороша.
– Перестань, мама. Лучше кушать дай.
– Уйбаан, надо приготовить в хотоне что-то типа лежанки. Там будет рожать твоя супружница. И надо будет хорошо очистить лопату для навоза. Ребенок туда ляжет. И ещё побольше лучин. И ещё коров переставить в дальний угол. Пусть немного потеснятся. Не убудет. Ну а мы приготовим теплое одеяло, чтобы кутать ребенка. Э-э, да ещё пусть лошадь будет наготове. Сразу и ребенка, и Марусю отвезти надо будет.
– Понятно.
После ужина Уйбаан сходил в соседний алаас к старику Харлампию и вскоре вернулся.
Совсем стемнело. Все приготовления были закончены. Оставалось только ждать. Болтая разное, все улеглись по своим местам. Вскоре послышались сопение и храп.
– И-й-э-э, мама. Проснись. – Натужливый голос Феклы разбудил не только маму, но и всех спящих.
– Мам, слышишь?
– Да, доченька, слышу. Начались?
– Кажется, начались. Воды отошли, он перестал шевелиться, и низ живота болит и спина.
– Уйбаан, Маруся. Надо вставать, кажется, начинается. – С этими словами Мавра шустро вскочила с лежанки и кинулась разжигать камелёк.
Разом все засуетились. Казалось, что каждый знал, чем надо заниматься, будто такое происходило каждый день.
Уйбаан переставил коров и освободил место возле окошка, через которое из хотона выносился навоз. Туда же утащил подготовленную из старых саней дощатую, обтесанную из лиственницы лежанку, постелив сверху шкуру жеребенка. Приготовил заранее очищенную и обструганную лопату для навоза. Маруся стала разогревать воду, а Мавра перенесла в хотон заранее приготовленные заячье одеяло и пожертвованный для такого случая старый, застиранный кусок ткани.
Когда все было приготовлено, все расселись в ожидании предстоящего. Вскоре схватки стали чаще. Стоны Феклы сменились вскриками и практически стали беспрерывны.
– Ну всё. Надо Феклу перенести в хотон, – поднялась на ноги Мавра. – Уйбаан, возьми её с одной стороны, я с другой. Маруся, а ты разожги лучины в хотоне.
Несколько разожженных лучин, если не сказать, ярко, но достаточно хорошо освещали место будущих родов. Когда перенесли Феклу в хотон, со всеми её вскриками и стонами, ранее ничего подобного не видевшая скотина с округленными от страха глазами вскочила на ноги, а некоторые даже стали вторить Фекле своим мычанием. Казалось, что образовался хаос. Растерявшаяся Маруся, всё время ойкая и ахая, прижав к груди кусок ткани, стояла рядом и оглядывала то Феклу с мамой и мужем, то скотину. И только Мавра своими решительными действиями приводила всех в чувство.
– Маруся, тащи воду! Уйбаан, а ты одевайся и жди! Коня запряг?
– Да, у меня всё готово.
– Пусть одеяло будет в тепле. Когда ребенок родится, передадим тебе одеяло через окошко. В него и закутаешь. Наверное, будет мальчик.
– С чего так решила? – Уйбаан с удивлением посмотрел на неё.
– Тяжело идет. Это к мальчику. Маруся, ты куда пропала? Вообще-то ты же должна принимать роды.
– Иду, иду. Конечно, приму. Ты же знаешь я много родов приняла. И у вас приму.
– Мама, мама не спорьте, кажется, уже выходит.
– Уйбаан, всё, иди в балаган. Тебе тут нечего смотреть.
– Ай!.. Болит. Помру, наверное. Раньше же такого не было.
– Вот поэтому и говорю, мальчик будет. А то раньше всё девочки да девочки.
– Тужься, Фекла. Надо тужиться. Ты не первородка. Быстро должна родить, – поглаживая живот Фекле сказала Маруся. – Не бойся, все будет хорошо.
– Доченька, чуть-чуть осталось. Терпи. Тужься. Делай всё, как говорит Маруся. Постарайся.
– А-а-а-а, больно! Больно же!
– Кричи и тужься, Фекла. Уже вижу. Сейчас всё закончится. Терпи.
– Уйбаан, беги на улицу! Жди!
– У-уфф! Всё! Всё! Мальчик! Мальчик у тебя, Фекла.
– Маруся, тихо. Это же навоз. Это не ребенок. Режь пупок, быстро, – шепотом проговорила Мавра. – Надо ребенка передать до того, как плакать начнет.
Маруся, сжавшись от испуга, зажала рот ладонью и оглянулась в глубину хотона. Фекла, тяжело вздыхая, придерживала ребенка на груди и старалась разглядеть в свете лучины своего новорожденного, который даже не хныкал ещё. Маруся обвязала пупок, осторожно обтерла простыней новорожденного, взяла его за обе ноги одной рукой вверх ногами и легонько шлепнула ладонью по попе ребенка, отчего тот издал хныкающий звук, и передала бабушке. Мавра бережно взяла крохотный комочек живой жизни, который с момента рождения подвергся жестким испытаниям, и нежно прижалась щекой к маленькому тельцу, затем укутала сухим остатком ткани, откинула кожаный полог окошка и просунула туда одеяло, после чего, бережно взяв ребенка в руки, положила на лопату и так же осторожно, дабы не уронить, стала просовывать ребенка в окошко. Уйбаан подставил под лопату одеяло и, приняв ребенка, сразу укутал в одеяло в несколько слоев, и только тут раздался плач ребенка, отчего отец новорожденного, дабы нечистая не услышала, бегом бросился от окошка хотона в сторону запряженного коня.
– Маруся, поторопись. Навоз замерзнет, – сказала Мавра, помогая одеться Марусе. – Мы на днях наведаемся к вам. Вот возьми пока молока, совсем немного надоили. Сама ведь видела.
– Всё, всё бегу. За Феклой смотри. Помыть надо её и хорошенько дом протопить. Тогда всё будет хорошо.
– Знаю, Маруся. Спасибо тебе большое. Хорошая ты подруга у меня. – От расстройства всплакнув, Мавра проводила соседку во двор.
Жарко натопленное здание церковно-причтового дома было немноголюдно. Отец Евлампий приболел и, лежа на топчане на мягкой перине и подушке, ждал прихода приглашенных.
Первым явился улусный глава, инородец Николай Егорович Иванов. Был он человеком с серьезными взглядами на жизнь. Никто никогда не видел, как он шутит или смеется. Постоянно подтянутый, без излишних жировых прослоек в телесах, в аккуратной одежде и сверкающих, начищенных юфтевых сапогах олицетворял собой непреклонного чиновника, неспособного на дурные поступки. Отец Евлампий мог поклясться, что глава ни разу в своей жизни не пропустил воскресную службу в церкви, поэтому полагался на него как на твердь государственную, способную защитить не только светскую жизнь, но и веру.
– Благословите, батюшка.
– Благословляю, раб божий Николай. Но, видит Бог, подняться не могу. Приболел малость. Спину прихватило, встать не могу, и совсем сил нет.
– Д-а-а, не ко времени заболели, отец Евлампий. Доктора в улусе совсем нет. Ссыльный занимался лечением, да срок вышел у него, и уехал он. Ну, это вы и без меня знаете. Другого не прислали. Да и пришлют ли?
– Но тем не менее, уважаемый глава, мне не с руки бросить дела приходские. Есть у нас проблемы. Чай, слыхали? Весь народ уже говорит.
– Народ у нас говорливый. Если ко всему, что они говорят, прислушиваться, то ушей не хватит.
– Ну, это, как я понимаю, не относится ко всяким сплетням. Всё-таки это крепости духа нашей вопрос. И во многом касается вопроса существования церкви в нашем маленьком улусе.
– Что, так сложно? Что-то я не припомню, чтобы всякие сплетни касались вас и церкви, отец Евлампий. До меня ничего такого не доходило. Ну а уж церковь-то мы отстоим. Веру отстоим. Не сомневайтесь, отец Евлампий.
– Ну вот. Не ошибся я, значит, обращаясь к вам, уважаемый глава. Неможно оставлять церковь без защиты.
– А что случилось-то? Просветите, батюшка.
– Нечисть завелась у нас.
– Какая такая нечисть? – отвисла челюсть у главы.
– Нечисть в самом натуральном смысле. В нашей богадельне. Не дает людям покоя. Я сам видел, как летают посуда, еда и стулья. Ни днем ни ночью покоя нет. Провели богослужение ради изгнания нечисти. Не помогло. Уповаю только на вашу помощь. Знающие люди сказали, что богадельня стоит на костях. На чьей-то могиле. Местный люд знавал похороненного. Но он был неверующий. Нехристь. Язычник. Местная нечисть. И его моими молитвами и богослужением не изгнать. Вы местный, много знаете. Помогите.
Все эти изречения отца Евлампия глава улуса слушал, стоя с расширенными то ли от неверья, то ли от страха глазами и со всё ещё отвисшей челюстью. После слов батюшки глава, выставив перед собой руки, как бы защищаясь от чего-то невидимого, сделал несколько шагов назад.
– Нет, батюшка, нет. Это вне моей компетенции. Неможно так. Неможно. У меня перо и печать только.
– Э-э-х, ну и ещё блестящие сапоги, – заунывным голосом, отворачиваясь от главы, вторил ему батюшка.
– Что? Я не понял. При чем тут сапоги?
– А я-то, грешным делом, полагался на вашу помощь. Местный же вы как-никак. Да ещё наделенный властью.
– Шаман нужен. Шаман поможет. Если это местный абаасы, он обязательно поможет.
– Местный, якутский или пришлый, но она все равно нечисть. Не будет же шаман в богадельне камлать.
– Тогда надо богадельню переставить от могилы.
– Ну вот, дельное слово сказали, уважаемый глава. Дайте людей. Не сможем мы сами это сделать. Христа ради, помоги вере и церкви.
– Я подумаю. Обязательно подумаю. Я пойду, батюшка. Доброго вам дня, отец Евлампий.
– Храни тебя бог, раб божий Николай Егорович. Буду ждать.
Выйдя, почти выскочив, в прихожую, глава увидел сидящих на стульях женщин с маленьким пеленатым ребенком и мужчину, которого знал по имени Уйбаан. Вытирая пот со лба и ещё не отошедши от разговора и лишь бы поддержать разговор, спросил:
– А вы что тут? Отец Евлампий болеет. Никого не принимает.
– А мы ребенка крестить, тойон кулуба[16]. – Уйбаан, вскочив на ноги, с поклоном ответствовал на вопрос.
– Это хорошо. Нужное дело. Я пойду, – крестясь на икону, спиной вперед двинулся к входной двери.
Все три женщины и Уйбаан с поклоном проводили его.
– Что это было? – Мавра с удивлением оглядела своих. – Тойон кулуба в диком страхе выскочил от батюшки. А мы туда собираемся.
– Молчи, Мавра, беду накличешь. Наше дело маленькое – ребенка крестить, а у господ свои проблемы. И мы не лезем туда. Единственно что, отец Евлампий болен. А когда мы ещё сюда приедем-то, из наших аласов.
– Мама, нам же пока не отказали. Подождем немного, – поправляя пеленку, вставила слово Фекла.
В это время входная дверь распахнулась, и, к дикому удивлению присутствующих в дом вошел старец. Не глядя по сторонам, шаман широко, размашисто перекрестился на икону и двинулся к двери, ведущей в комнату отца Евлампия. И только, ухватившись за дверную ручку, суровым взглядом прошелся по сидящим, отчего все немедленно привстали, со страхом глядя на старца.
– А вы чего тут? – пробасил он.
– А мы, мы просто… – Мавра, растерявшись, не нашла ничего сказать.
– Крестить дитя? Ну, ну. А потом ко мне придете?
– Нет, нет. Не крестить. В церковную книгу записать ребенка, – единственное что пришло на ум Мавре.
Всё это время Маруся с Феклой съежившись, глядя в пол, молча тряслись от страха. Уйбаан, как напроказничавший ребенок, поглаживая ворох волос, ссутулившись, не смел поднять глаза. Ведь он еще не расплатился за камлание старца.
Шаман, некоторое время постояв, поправил одежду, тихо постучал, и когда оттуда прозвучал голос батюшки, нырнул в дверь.
Оглушенные и ошарашенные увиденным все четверо молча уселись, немного посидели и вдруг разом шепотом загомонили. Один Уйбаан сидел отстраненно, уставившись на икону.
– Мавра, что это? Что старец тут делает? Я боюсь. Старец на нас рассердился, а теперь еще и батюшка. Что делать-то? Убежим отсюда?
– Мама, я боюсь. За ребенка боюсь. И что он вообще тут делает?
– Ничего не пойму. Старец ещё и крестился и в церковь ходит. Крещеный он, значит. Как так? А что же мы тогда у него делали после крещения? Голова кругом. Уйбаан, а ты чего молчишь? Скажи же что-нибудь.
– А что говорить? Всё сами видели. Наверное, одно другому не мешает.
– Так получается, что они вместе: батюшка и старец? – Маруся зажимая рот ладонью. – А мы-то думали, что они друг друга не могут терпеть и враждуют.
– Ийээ, пойдем отсюда. Батюшка всё равно болеет. Успокоимся и потом приедем ещё.
– Погоди, доченька. Дай подумаю. Не торопитесь.
– Что тут думать? Бежать надо, – воскликнула Маруся, вскакивая на ноги.
– Слушай, Маруся. Помнишь тогда я тебе говорила, что, если шаман духов попросит и батюшка Бога попросит, ребенку же хорошо будет?
– Да, помню.
– Так вот. Если они вместе и оба делают своё дело, доброе дело, то почему должно быть от этого плохо? Всё должно быть хорошо. Нам незачем бежать. Старец-то своё дело уже сделал. Надо дождаться батюшку. Пусть он Танара[17] попросит, имя даст мальчику. Что думаешь, Уйбаан? Ты же глава семьи, скажи своё слово.
– Я думаю, что Мавра правильно говорит. Надо подождать. Всё равно уже всех нас старец видел. Думаю, он батюшке ничего не скажет, а кресты мы носим и икона дома есть. А то что мы редко в церковь ходим, то мы же далеко живем. А сейчас мы же пришли в церковь. Значит, батюшка должен нас понять. А со старцем я расплачусь немного позже. Сам он говорил, что весной мясо нужно. Время ещё не пришло.
– Вот-вот. Правильно Уйбаан говорит. Так что сидим и ждем. Маруся, перестань хныкать, а ты, Фекла, покорми ребенка. Сидим и ждем. Всё.
Много ли, мало ли времени прошло, но вскоре за дверью послышались голоса шамана и отца Евлампия. Дверь распахнулась, и в прихожую вышли оба.
– Ну, старец, кудесник ты. Думал, совсем не смогу встать на ноги. А тут как соринку из глаз.
– С божьей помощью, отец Евлампий. Только с божьей помощью.
– Это хорошо, старец, что всё понимаешь. Не камлаешь?
– Нет, ни в коем случае, – ответил тот, оглядывая сидящих, отчего все опустили головы.
– Ну и ладно. А то смотри, епитимью наложу. Воскресную службу почаще надо посещать. Каяться надо. Все мы греховны.
– Доброго здравия вам, отец Евлампий. Пойду я, тороплюсь. А вы травы пейте, что оставил. Без этого болезнь вернуться может.
– И тебе доброго здравия, старец.
Проводив шамана довольным взглядом, отец Евлампий обернулся к сидящим.
– А вы что тут, рабы божии? Ко мне или как?
– К вам батюшка, к вам. Благослови нас батюшка.
– Благословляю, – осеняя крестом всех сидящих и протянув руку Мавре для поцелуя, сказал отец Евлампий.
– Батюшка, издалека мы приехали. Два дня в пути были. Не откажи, сделай милость, крестить нам надо ребенка. Совсем дети не держатся, все поумирали. Нечистая их забирает. Крест наденет ребенок – защита будет.
– Всевышний обязательно поможет. А вы крещеные?
– Да, да. Мы все крещеные. Вот смотрите у всех у нас кресты, постоянно носим, и икона дома есть, молимся как можем, – выпростав из-под одежды нательный крест и оборачиваясь к своим, запричитала Мавра. – Покажите все свои кресты.
Все суетливо стали расстегивать одежду и показывать нательные кресты.
– Ну, ну, это излишне. Знаю, вижу. Хотя болею, точнее, болел, но с помощью старца, как видите, поднялся на ноги, а таинство проведу. Будет сегодня у вашего сына имя. А имя какое дадим? По церковному календарю?
– Как скажете, отец Евлампий. Но нам бы хотелось, чтобы имя защищало ребенка. Четверых детей мы похоронили, – всплакнув, Мавра обернулась к дочери.
– Ну хорошо. Есть для вашего ребенка имя. Редкое имя. Оберегать будет вашего ребенка всю его жизнь. Но немного несозвучное. Если согласитесь, конечно.
– А какое, батюшка?
– Имя-оберег. В старину пользовались этим именем. В особых случаях. Смертин – это имя.
– У-ай! Это же смерть.
– Нет, неправильно понимаешь. Уж поверь мне, раба божья. Это имя-оберег. С древних времен это имя пользовали для защиты дитя от нечисти.
Мавра обернулась к своим с вопросительным взглядом. Маруся сидела, уткнувшись, не поднимая головы. Фекла, соглашаясь, кивала головой, а Уйбаан, пожимая плечами, согласно кивнул.
– Согласные мы.
– Ну и хорошо. С Богом. Идите в церковь. Я туда подойду.
Вот так закончилась история со спасением ребенка. Смертин Иванович после прожил долгую и счастливую жизнь, а Фекла с Уйбааном впоследствии нарожали много детей. Все они после революции получили образование и продолжили свой род.