В большом энциклопедическом словаре «фельдшер» определен как «медицинский работник со средним специальным образованием, имеющий право самостоятельно оказывать первую медицинскую и доврачебную помощь на фельдшерско-акушерском пункте».

Само слово «фельдшер» имеет немецкие корни. Так в средние века в Германии называли врача, который лечил раненых во время военных походов. В настоящее время некоторые жители городов, не сталкивавшиеся с деятельностью фельдшеров, считают, что таких медицинских работников в современной России вовсе не существует.

Между тем в отдаленных деревнях и селах фельдшер – человек нужный, необходимый, востребованный и чуть ли не член каждой семьи. Фельдшер в деревне и в настоящее время и в былые времена – это не просто представитель медицины, но и советчик, внимательный слушатель, которому можно рассказать практически все свои личные и семейные проблемы, человек, который знает все деревенские новости из первых рук. Именно фельдшер в деревне принимает роды, а значит, он – первый, с кем встречается новорожденный. Фельдшер чаще всего присутствует и при умирающих, а значит, он – еще и последний, с кем видится человек перед смертью. Каким бы он ни был, этот представитель официальной медицины, в деревне он всегда пользовался и пользуется заслуженным авторитетом.

Я расскажу про один-единственный случай, который, на мой взгляд, в должной мере характеризует моего героя и как человека, и как одного из ярких представителей всей плеяды сельских медработников. Этот случай, наверное, при должном отношении к оценке его итогов мог бы попасть в различные учебные пособия по оказанию экстренной медицинской помощи. Но, может, я и ошибаюсь. Описанное ниже происшествие имело место быть, хотя, описывая его, я и позволил себе некоторое художественное фантазирование, которое, на мой взгляд, только улучшает сухое констатирование фактов, не искажая их сути.

В одной деревеньке, затерявшейся на бескрайних просторах Якутии, расположенной в сотне километров от ближайшей круглогодичной дороги, признаваемой собственно «круглогодичной» только местными жителями, до недавнего времени жил фельдшер по имени Аркадий. Деревня эта настолько далеко и глубоко увязла в тайге, что добраться до нее в иное, кроме как зимой, время года – а именно весной, летом и осенью – возможно было, только приложив немало труда, усилий и даже смекалки. И, как вы сами понимаете, снабжение фельдшерского пункта было аналогичным состоянию описанной выше дороги.

Аркадий попал в эту деревню по направлению еще в советские времена после окончания Якутского медицинского училища холостым молодым человеком. В скором времени он женился, обзавелся небольшим и очень необходимым в таких условиях хозяйством. Держал коров и лошадь. Построил дом, теплицу, коровник – хотон. Родились и выросли в семье трое детей – дочь и два сына.

Кроме забот о домашнем хозяйстве, вся мужская часть жителей деревни занималась охотой и рыбалкой. Для некоторых это было увлечением, для других – всем смыслом деревенской, отдаленной от многих благ цивилизации жизни. С детства привычный к охоте, Аркадий сразу обзавелся ружьем и другим необходимым для промысла инвентарем. Вместе с другими жителями деревни выезжал на коллективную охоту и рыбалку, которые в каждой якутской деревне являются неотъемлемой частью быта. Никогда не чурался изматывающей работы во время этих выездов, старался хоть в какой-то мере поддерживать санитарию на стойбищах охотников.

В скором времени, как и положено, он заслужил себе авторитет, и люди перестали относиться к нему как к приезжему. Это, в общем, тоже в какой-то мере характеризует человека, так как во многих якутских деревнях некоторых приезжих до конца их жизни называют «пришлыми», хотя эти люди могли прожить в той деревне многие годы и десятилетия.

В якутской деревне почему-то принято почти каждому жителю присваивать второе имя кроме указанного в паспорте. Второе имя очень емко, но в то же время кратко и точно выделяет особенности этого человека и характеризует его. Это имя может подчеркивать черты характера, внешность, какие-то физические особенности, возможно, даже когда-то произошедший с этим человеком случай и другие моменты. Не присваивают имена лишь уважаемым, всем известным людям – преподавателям, руководителям, особо заслуженным членам общества. Их все называют по имени-отчеству или же с приставкой по занимаемой профессии или должности. Так деревенский люд и стал звать Аркадия – фельдшер Аркадий.

Знался Аркадий со всеми жителями деревни, общался со всеми ровно, но ближе всех сошелся с близким ему по возрасту пастухом-коневодом по имени Дима. Прозвал его народ Сэбирдэх, что в переводе с якутского значит «листок», как листву на дереве, которая от любого дуновения ветерка трепыхается и никогда не находит себе места. Все вначале удивлялись дружбе Аркадия и Димы. Как так, степенный и спокойный фельдшер стал дружить с вечно хвастливым, неусидчивым и беспокойным Димой – Сэбирдэх? И дружат-то уже долго, да и не просто дружат, а друг за друга горой.

Дима постоянно влезал в разные истории, из которых с трудом выпутывался, бывал вспыльчивым, иногда обидчивым. Что предпримет в последующий момент, для других всегда было загадкой. Язык Димы был абсолютно без костей, за словом в карман Сэбирдэх не лез. Если чего-то в жизни добивался, об этом на следующий день знала вся деревня. Лошади, на которых он ездил, будучи пастухом, всегда были самые горячие и необузданные, как и сам хозяин, поэтому никто не отваживался одолжить их поездить. Затеяв строительство дома, Дима решил поставить лучший в деревне дом. Но на деле получилось пятистенное, зимой в сильные морозы холодное, а потому непрерывно отапливаемое, громоздкое строение, тяжело вписывающееся в местную так называемую архитектуру. Но все это мало заботило Диму. Понятия имиджа для него, как, наверное, и для многих жителей любой деревни, не существовало. Еще Дима до описываемого мною случая частенько, как многие деревенские молодые мужики, баловался водочкой. Мог пить долго и упорно. В сочетании с его характером эта страсть частенько доводила его до синяков и ссадин. После многодневного воздержания на пастбищах в тайге, вдалеке от деревни, где паслись опекаемые им кони, он, приехав в деревню, начинал гульбище с непременного посещения друга Аркадия, который каждый раз безуспешно пытался его урезонить. Иногда пьянки продолжались вплоть до следующего отъезда Димы в тайгу. Так случилось и в этот раз. Стояла поздняя осень начала девяностых годов прошлого столетия. Речки и озера в этом году очень рано покрылись льдом. Совхозы к тому времени стали уже разваливаться, но имущество их еще не все было растаскано по частным сусекам. Пастухи-коневоды, как и раньше, выгуливали на дальних пастбищах лошадей, хотя зарплату уже давно не то что не получали, но даже не видели, как другие ее получают. Перебивались тем, что добывали в тайге, а иногда вместо зарплаты им выдавали продукты питания. Все деньги в одночасье куда-то исчезли.

Дима вместе со своим напарником Федей уже четвертый день находились дома. Они привезли из тайги мясо добытого сохатого, часть которого раздали родственникам. Забой к тому времени уже закончился, поэтому они приехали на несколько дней, уезжать не торопились, ждали зарплату или выдачу продуктов. Федя как человек хозяйственный на следующий день после приезда занялся домашними делами. Завез сена и дров на зиму. Дима, раздав часть мяса, в первый же день купив бутылку водки, погостил у Аркадия, а затем в последующие дни стал поочередно посещать родственников, которым досталось розданное им мясо. Между застольным хвастовством о том, как он добыл мясо, и вымоганием у родственников, как он говорил, положенной ему порции спиртного, каким-то образом умудрился он завезти домой сена и дров в количестве, достаточном до его следующего приезда. Как у человека с неуемной энергией рассказы его и хвастовство были несоразмерны с действительностью. Слушатели, зная его нрав, больше старались с ним соглашаться, а некоторые даже подначивали его, дабы он расхвастался пуще прежнего. Таким образом к концу четвертого дня пребывания в деревне Дима настолько уверовал в свою охотничью удачу, фарт и способности, что весь обратный путь из деревни до пастбищ сопровождал разглагольствованиями о том, что и как они в следующий раз будут добывать.

Как сложилось с давних времен, путь на пастбища обязательно сопровождался возлияниями. К вечеру мороз окреп, снег громко поскрипывал под копытами лошадей, рассказам подвыпивших пастухов не было конца. Расстояние от деревни до избы, расположенной в местности Сыырдаах, составляло около пятнадцати километров, поэтому, выехав после обеда из деревни, с учетом всех остановок, остаток дня они потратили на дорогу. Лошади вначале, при выходе из деревни, упорствовавшие, ближе к избе пошли ходко, почуяв предстоящий отдых. На двоих пастухов имелся один старенький совхозный карабин СКС, который, конечно же, был при Диме. На выезде из леса на речку Хоонку, откуда до избы было рукой подать, обе лошади резко и одновременно встали как вкопанные. Пьяненькие Дима и Федя с трудом удержались на лошадях и, только остановившись, заметили темнеющий на дороге большой черный силуэт, на расстоянии всего около ста метров от них. Дима, натужливо пытаясь разглядеть, что это, щурил левый глаз, одновременно пытаясь освободить из стремени застрявшую правую ногу и пытаясь снять с левого плеча карабин, висевший у него за спиной поперек туловища стволом вниз. В это время тень сдвинулась с места, и тут же раздался негромкий, отчаянный возглас Феди:

– Дима, стреляй!

Поперек дороги стоял сохатый.

Движения Димы стали еще активнее. Застрявшая нога наконец-то выпросталась из стремени, но так резко, что вес тела Димы сразу переместился на левую ногу – теперь уже левая его нога в огромном валенке глубоко влезла в стремя. Дима, торопясь и, как понимается, из-за своего состояния, этого не заметил. Как обычно, перебросив правую ногу через лошадиный круп, он хотел соскочить с седла, но не тут-то было. Левая нога повисла в стремени, и Дима со всего маха шлепнулся спиной в снег. Это обстоятельство не особенно его смутило, и он, чтобы освободить левую ногу, стал пинать стремя правой ногой. Лошади только этого и надо было, и она понесла.

Наметом лошадь выскочила на целину и понеслась в сторону ближних кустов. Дима волоком тащился следом и сквозь мат-перемат пытался криками урезонить своего скакуна. Федя несся на своей лошади следом и тоже пытался успокоить понесшую лошадь. А сохатый, кажется, только посмеивался и как стоял поперек дороги, так с места и не сдвинулся.

Когда Дима вначале пытался соскочить с лошади, он почти успел снять с плеча карабин и при падении ухватил его за ремень, который теперь тащился за ним следом. Пробежав метров двадцать, лошадь в кустах все-таки стала. Дима продолжал висеть на стремени. Федя, не упускавший из виду сохатого, подскочив к Диме, крикнул:

– Отдай ружье!

Тот, барахтаясь в снегу, ухватил карабин за цевье и протянул его Феде прикладом вперед, стволом к себе. Нагнувшись с седла, Федя ухватил карабин и потянул его на себя.

В это время раздался выстрел.

Звук выстрела в морозной тишине был настолько неожиданным и ошеломляющим, что карабин разом выпал из рук Феди и Димы. Сохатого как ветром сдуло, но, что удивительно, лошади даже ухом не повели.

– О-о, айака, ты же в меня выстрелил, – со стоном проговорил Дима.

От этих слов внутри у Феди все похолодело.

– Куда, куда попал? – воскликнул он, соскакивая с лошади.

Дима оставался лежать на спине и с трудом глотал открытым ртом воздух. Федя подскочил, высвободил ногу Димы из стремени и судорожными движениями попытался его усадить. Тот изгибался, дикими от боли и ужаса глазами смотрел на Федю и, хватая ртом воздух, только хрипел. Бормоча что-то, упрашивая Диму не умирать и от отчаяния чуть не плача, Федя изо всех сил приподнял раненого. Понимая, что первым делом надо добраться до избы, он взвалил Диму себе на спину. Тот сразу обмяк. Оставшиеся семьсот-восемьсот метров до избы Федя пробежал, не чуя тяжести тела напарника. Пытаясь впоследствии вспомнить эти события, Федя никак не мог объяснить себе, как он без передышки дотащил Диму на себе до избы. Правда, весил Дима всего чуть побольше пятидесяти килограммов, а Федя считался мужиком далеко не самым слабым в деревне.

Аккуратно положив Диму на кровать и даже не осматривая рану, Федя кинулся разжигать в печке огонь. Дрова были заготовлены заранее, солярка была под рукой, и вскоре в железной печке заполыхал огонь. При свете свечи Федя расстегнул верхнюю одежду раненого и увидел большое пятно крови на правой стороне груди. Перевернув Диму на живот, он убедился, что имеется и выходное отверстие. Прострелено было правое легкое. Дима хрипло дышал, глаза его были закрыты и на слова он не реагировал. Собрав какую возможно чистую одежду, Федя наделал тряпок и подложил их под выходное отверстие и на саму рану. Понятно было, что нужна срочная медицинская помощь, иначе Диму не спасти. Федя решил немедленно ехать в деревню. Подложив в печку большую нерасколотую чурку, чтобы подольше горел огонь, он выскочил на улицу и увидел лошадей, которые сами подошли к избе и стояли возле загона. Усевшись на свою лошаденку, Федя нещадно погнал ее в сторону деревни. Обратный путь занял всего час.

По дороге Федя немного успокоился и пытался сообразить, почему произошел выстрел. Патрон в патронник обычно загоняли перед выстрелом, да и предохранитель должен был обеспечить безопасность. Также он ведь был в рукавицах и поэтому не мог дернуть за спусковой крючок, когда тянул ружье к себе. На ум приходило только одно объяснение. Вероятно, Дима все-таки успел передернуть затвор, или патрон в патроннике оказался намного раньше, выстрел же произошел из-за невидимого в темноте сучка или кустика.

В деревне Федя сразу направился к фельдшеру Аркадию. Тот уже укладывался спать, но, узнав про несчастный случай, тут же кинулся в фельдшерский пункт за инструментами и медикаментами. При этом он приказал Феде позвонить управляющему, чтобы тот дал им автомашину с водителем и позвонил в районную больницу с сообщением о случившемся.

Аркадий знал, что в фельдшерском пункте нет необходимых средств для оказания помощи в таких случаях. Пытаясь сообразить, как выкрутиться из такой ситуации и помочь другу, он собрал в сумку все, что могло понадобиться, и бегом бросился к гаражу. Он подоспел как раз к моменту, когда оттуда выезжал совхозный уазик. Федя уже был в машине.

Спустя два с половиной часа после того, как Федя покинул раненого, машина подъехала к избушке.

Осмотрев Диму, Аркадий сразу же определил, что тот потерял большое количество крови и необходимо переливание, так как сердце в любой момент могло остановиться. Понимая, что крови для переливания нет, а если и найдется, то в этой ситуации он не сможет определить группу и резус-фактор, Аркадий решил воспользоваться услышанным когда-то на лекции во время учебы рассказом старого врача. Тот говорил, что для поддержания артериального давления у потерявшего много крови человека возможно применение подсахаренной кипяченой воды. Но это был риск. Как для раненого, так и для самого Аркадия. Раньше он никогда не слышал, чтобы кто-либо использовал такой метод, поэтому не знал, к каким последствиям это могло привести. Также он понимал всю тяжесть принимаемого им решения: нарушая инструкции, разработанные для таких случаев, он в случае смерти раненого может понести ответственность. Но ситуация складывалась таким образом, что, если он не примет решение немедленно и не начнет действовать, летальный исход неизбежен. А если промедлит с принятием решения, то даже этот, может быть, правильный путь станет уже ненужным. Ведь каждая минута промедления могла привести к необратимым последствиям.

Тогда Аркадий решился.

Он скомандовал Феде и водителю, чтобы те растопили печь до жары и поставили кипятить чайник с наколотым льдом. Сам же начал настраивать инструменты. Вытащил из своей фельдшерской сумки литровую бутыль с ненужным в этой ситуации раствором фурацилина и вылил его. Нашел на улице кусок алюминиевой проволоки, которую примотал к гвоздю на потолке в изголовье Димы и изготовил из нее нечто похожее на подстаканник, куда могла влезть опорожненная бутылка. После того как вскипел чайник, он сполоснул бутылку, налил в нее воду, растворил небольшую порцию сахара и, сунув бутыль в ведро с ледяной водой, остудил ее содержимое. Затем закрыл бутыль ее же резиновой пробкой и закрепил пробку кусочками пластыря, чтобы при переворачивании ничего не вылилось. Вставив бутылку в подстаканник, Аркадий изготовил нечто похожее на систему для переливания крови. При вкалывании иголки он с трудом нашел вену, закрепил иголку пластырями и присел рядом.

Однако кровотечение продолжалось. Аркадий несколько раз менял повязки на входной и выходной ранах, но кровь шла не переставая. Он понимал, что даже если кровь перестанет течь из раны наружу, то из внутренних повреждений она все равно продолжит течь, а это в данной ситуации было самым опасным. Искусственно создаваемое им давление в кровеносной системе путем введения раствора воды с сахаром рано или поздно также приведет к летальному исходу. Это было настолько очевидно, что у Аркадия в какой-то миг создалось чувство полной необратимости, обреченности. Он не мог придумать ничего, чтобы как-то помочь своему умирающему другу. Досада, отчаяние и жалость к умирающему сковывали движения, голова вообще перестала что-либо соображать, и он, чтобы хоть что-то делать, автоматически копался в своей фельдшерской сумке.

Рядом с сумкой на нарах лежал злосчастный карабин. Аркадий с досадой резко оттолкнул его. Тот стукнулся об стенку и тихо зазвенел, как будто ударился об металл. Скосив глаз, Аркадий посмотрел на него еще раз и сообразил, что это зазвенел шомпол карабина, который крепится к низу ствола в специальной выемке. И тут Аркадия как током прошило. Ведь можно нагреть шомпол докрасна и просунуть его в раневой канал, чтобы остановить кровотечение. Вскочив на ноги, Аркадий выковырял шомпол из гнезда и кинулся к чайнику, чтобы промыть его. Затем достал из своей сумки раствор спирта и кусочком смоченной в спирту ваты протер шомпол. Понимая, что ему будут нужны помощники, он выскочил на улицу и позвал находившихся в автомашине водителя и Федю. Когда он объяснил им, что собирается делать, они выпучили на него глаза. Водитель и вовсе, отмахиваясь и отступая, задом выскочил на улицу. Оставшемуся Феде Аркадий принялся пояснять, что это единственная возможность остановить кровотечение, иначе Дима может погибнуть. Федя вначале категорически отказывался, но, когда Аркадий растолковал ему, что только в случае, если Дима останется жив, тот сможет реабилитироваться и доказать, что он ни в чем не виновен, Федя, отчаянно потея в жарко натопленной избе, в конце концов согласился.

Диму надо было сдвинуть на край нары так, чтобы выходное отверстие находилось за краем нары и чтобы шомпол, пройдя сквозь его тело, без помех вышел наружу. Пока Федя не успел передумать, Аркадий начал действовать и поместил шомпол в печку. Затем они вдвоем сдвинули Диму к краю нары и Федя остался его придерживать. Аркадий же лихорадочно соображал, каким образом он сможет просунуть шомпол в раневой канал. В точности угадать направление раневого канала было практически невозможно, ведь в момент выстрела тело Димы находилось в другом положении, чем сейчас. При введении шомпола он мог повредить живые ткани, что, в свою очередь, могло еще больше ухудшить ситуацию. Но другого выхода не оставалось, приходилось действовать на свой страх и риск.

Надев толстые рукавицы, Аркадий вытащил из печки накалившийся докрасна шомпол, к которому прилипли угольные крошки. Поняв, что в таком виде шомпол в рану не введешь, Аркадий сунул шомпол в ведро с водой, затем вновь проспиртованной ватой протер его. Обмотал утолщенный конец шомпола кусочком тряпки и лейкопластыря и, держа шомпол в руках, просунул его вновь в печную дверцу так, чтобы шомпол не касался углей. Все это время Федя, сидя на корточках, удерживал Диму на весу и время от времени поторапливал Аркадия. Шомпол накалился быстро. Аркадий вытащил его из печки и сразу подошел к Диме. Посмотрел на друга, откинул кусок бинта от входной раны, просунул левую руку за спину Дмитрия и нащупал выходное отверстие. После этого, определив примерное направление раневого канала и последний раз взглянув в лицо Димы, он начал осторожно вводить шомпол в отверстие. Сразу запахло паленым мясом. Федя невольно сдвинулся в сторону и от этого сразу передернулось тело Дмитрия. В такой напряженной ситуации этого было достаточно, чтобы Аркадия, который практически никогда ни на кого не повышал голос, вдруг прорвало. Он резко выматерился, но при этом продолжал вводить шомпол в рану. Это сразу привело Федю в чувство, и дальнейшее развитие событий его уже не смущало.

Дима несколько раз дернулся, видать, на большее сил не хватило, и больше не подавал признаков жизни. Когда шомпол вышел через выходное отверстие, а это, в общем-то, заняло буквально несколько секунд, которые для Аркадия и Федора показались бесконечными, вся изба пропахла запахом горелой плоти. Аркадий осторожно вынул шомпол и откинул его в сторону. Вдвоем они сдвинули Диму обратно на нары. Федя сразу же выскочил на улицу, где его стошнило, а Аркадий, сидя рядом с Димой, пытался нащупать у него пульс или найти другие признаки жизни. Пот катился с фельдшера градом, руки тряслись, и в ушах стоял звон. Казалось, что Дима не дышит, а пульс не прощупывается. Аркадий кинулся к стетоскопу и приложил его к левой стороне груди Димы. Услышав редкое, но отчетливое сердцебиение, Аркадий подскочил на ноги, резко заходил по избе, затем выскочил на улицу.

Федя все еще стоял в полусогнутом положении и отдыхивался. Аркадий, захватив пригоршню снега, растер им лицо и шею и только после этого сообщил водителю и Феде, что состояние Димы в норме. Все трое, сидя в машине, покурили, поглядывая в сторону избы так, будто там находится нечто, к чему следует подходить, изрядно подготовившись, а курить там и вовсе нельзя, хотя Дима тоже был заядлым курильщиком. Докурив папиросу до самого мундштука, Аркадий выбросил ее и с выдохом произнес: «Ну, пойдем». Зайдя в избу, Аркадий еще раз послушал сердцебиение раненого и убедился, что из раны кровь не идет. Затем приказал водителю срочно возвращаться в деревню, созвониться еще раз с райцентром и сразу же возвращаться. С водителем он передал записку для врачей райцентра, в котором сообщил о состоянии раненого и проведенных мероприятиях.

Остаток ночи прошел спокойно. Аркадий время от времени проверял у Димы пульс и давление. Когда давление более или менее стабилизировалось, он вытащил из вены иглу. Федя задал корма лошадям и, сидя на нарах, уснул. Водитель вернулся под утро и сообщил, что, как только рассветет, из Якутска должен прибыть вертолет санавиации, на котором Диму увезут в Якутск. С водителем прибыл участковый милиционер, который приступил к расспросам.

Вертолет прилетел около десяти утра. В качестве проводника в вертолете находился управляющий. Хирург сразу же осмотрел раненого и, убедившись, что состояние стабильное, тут же приступил к опросу Аркадия касательно того, какие меры он предпринял. Во время рассказа Аркадия врач, повидавший много разных ситуаций за время работы в санавиации, долго качал головой, чесал подбородок и с интересом поглядывал на фельдшера, а затем сообщил, что с таким никогда не встречался и даже не слышал про подобное, что Аркадий взял на себя очень большую ответственность, так как, действуя на свой страх и риск, нарушил все мыслимые и немыслимые стандарты лечения. Но затем перед отлетом он похлопал Аркадия по плечу и сказал, что тот очень талантливый медик и очень смелый человек.

Под конец своего рассказа хочу сообщить, что Дима вскоре выписался из больницы. В настоящее время он проживает в той же самой деревне. Черты характера и нрав изменить, конечно же, невозможно, но со временем Дима остепенился. Дружба его с Аркадием после случившегося еще более окрепла. Аркадий оставил работу фельдшера и занимался только своим домашним хозяйством, но жители продолжали называть его фельдшером. Они оба очень тепло и с уважением относились друг к другу до самой смерти Аркадия.